История Аделаиды

Этот рассказ — мой маленький литературный эксперимент. По сути, это самостоятельное произведение, но облаченное в форму как бы фанфика.

С одной стороны, я дотошно следую формальной букве лора «Героев Меча и Магии». А с другой — выворачиваю к чертовой матери все каноны жанра героического фэнтези, превращая сказочный сюжет в тяжелую экзистенциальную драму с грязными подробностями войны, «женской долей» в феодальном обществе, ПТСР, и метафизическим ужасом.

Strix

Акт I

Собор Всевышнего Света в Стедвике пах отнюдь не благодатью и милосердием. Воздух в главном нефе был пропитан резким запахом пота, кожи и стали от сотен собравшихся здесь воинов. Тщетно пытаясь перебить его ладаном, монахи заполнили помещение дымом слишком густо. Едкая гарь обжигала легкие и заставляла слезиться глаза. Тут и там слышался сдавленный кашель, эхом отражающийся от высоких каменных сводов.

Аделаида стояла на мраморных ступенях алтаря, возвышаясь над морем коленопреклоненных солдат. Это была элита Катерины Айронфист — тяжелая пехота и младшие паладины, которых отправляли на восточный фронт. Все здесь хотели верить, что вот он — конец войны. Официально Эрафия уже готовилась праздновать победу: король Роланд освобожден, криганцы загнаны в недра пустошей Эофола. Этот поход должен был стать последним добивающим ударом в этой войне. Впрочем, не все были настроены столь оптимистично. В кельях и штабах шептались о новом владыке демонов — Люцифере Кригане, и, хотя это были всего лишь слухи — Аделаида не могла отделаться от тревожного чувства каждый раз, когда слышала это имя.

Тонкие пальцы жрицы опустились в золотую чашу со святой водой. Колоссальным усилием воли она сдерживала себя, чтобы поверхность воды не покрылась коркой льда от её прикосновения. Много лет назад во время странного кораблекрушения в ней поселилась чужеродная ледяная магия. Природу ее никто не мог объяснить досконально. Жрице потребовались годы тренировок и железная храмовая дисциплина, чтобы научиться её сдерживать.

Она приблизилась к первому солдату. Ещё совсем мальчик, не старше девятнадцати лет. В его серых глазах светился сплав амбиций и фанатичной преданности Короне. Он ещё не видел битв, не видел разодранных в клочья тел. Его разума ещё не коснулось жуткое колдовство дьяволов, обращающее чувства человека против него самого. Он ещё не знал запаха плавящейся брони и горелой плоти. Сейчас он ждал только одного: что прикосновение жрицы наполнит его теплом божественной защиты и поведёт в славный бой, который потом воспоют менестрели и которым он будет хвастаться на пирах.

Пальцы Аделаиды тяжело легли ему на лоб. Это было совсем не похоже на то благословение, которого он ожидал. Холодное, как могильная плита, оно наполняло его душу мрачной решимостью идти до конца во что бы то ни стало. Но в первую секунду он не смог сдержать дрожь.

— Свет не терпит суеты, — её голос прозвучал тихо, но в нём слышалась такая режущая пустота, что мальчишка мгновенно замер, как от удара плетью. — Твоя бравада — это хаос. Твоя надежда — это слабость. Оставь их здесь.

Аделаида не просто говорила это. Она взывала к чему-то внутри него и требовала. Ей уже доводилось встречаться с криганскими демонами в бою. Любые сильные чувства для них были лишь пищей. Человеческие страсти, трепет, ярость — всё это давало им силу в битве. Однажды жизнь преподала ей жестокий, но полезный урок: выживает только тот, кто сливается с пустотой. Твердо только то, что холодно. Она провела влажным пальцем по его лбу, рисуя знак креста. Вода была настолько холодной, что, казалось, застыть колючим инеем ей мешало лишь тепло его кожи. Мальчишка судорожно выдохнул, плечи его опустились. Огонь в глазах потух, сменившись холодной, пустой покорностью. То, что и требовалось Эрафии. Исполнитель приказов, а не безрассудный герой.

Аделаида перешла к следующему. Шаг за шагом. Лицо за лицом. Внутри неё билась и выла метель, обрывки чьих-то воспоминаний тихо скреблись в глубинах души — безупречные геометрические льдинки, небо, полыхающее неземным светом, и чувство тотального, давящего одиночества. Но внешне всего этого не было видно. В её лице читалась торжественная, пугающая сосредоточенность святого, но абсолютно мёртвого изваяния.

Командиры смотрели на неё с благоговением и страхом. Они видели в ней идеал служительницы Света — бесстрастного, сурового, отрешённого от мирских забот военного клирика. Но самой большой тайной Аделаиды, в которой она боялась признаться даже себе, было то, что она вымораживала чувства у этих обречённых на смерть парней не ради их спасения, а потому, что чужая искра жизни причиняла невыносимую боль ей самой.

— Во имя Света. Встань и иди, — произнесла она ритуальную фразу очередному паладину, чувствуя, как где-то глубоко внутри неё, в темном углу сознания, что-то огромное и чужое вот-вот откроет глаза.

Очередной воин преклонил колени. Его доспех был богато украшен золотыми узорами, а на накидке красовался вышитый серебром сокол, пронзённый копьём. Герб дома Морран.

Аделаида замерла. Её пальцы, не донеся влагу до его лба, остановились в воздухе. Всего на мгновенье. Но для неё оно растянулось в вязкую, звенящую вечность.

Прошло уже немало лет с тех пор, как она стала частью Храма. Она была уверена, что потерянное прошлое забыто и погребено ею навсегда. Но этот серебряный сокол, неожиданно возникший перед ней, воскресил в её сердце и памяти тени былой жизни. Именно за старшего сына дома Морран её должны были выдать замуж. Она не любила его и даже не знала как личность. Но он был связан с её детством и жизнью, которую злая судьба отобрала у неё.

Эрафийское дворянство не знает сантиментов. Высокие лорды играют в благородство лишь на турнирах; за закрытыми же дверями безраздельно правит холодный расчёт. Дети здесь воспринимаются в лучшем случае как стратегический ресурс. Мальчики могли сделать карьеру в армии, унаследовать надел или получить должность при дворе. Их выбор был невелик, но свою судьбу они, по крайней мере, ковали собственными руками.

Девочки же, как правило, вовсе не имели выбора. Они оставались разменной монетой в сложных отношениях аристократов: гарантами союзов и живым приложением к новым землям. Лишь в последние годы тотальная война вынудила дворян изменить традициям: если в дочери лорда обнаруживался магический или тактический талант, ей находили место в армии. Редкие женщины встречались и среди командования. Но в конечном итоге даже королеве лорды недвусмысленно давали понять, что она лишь пешка в безжалостной партии, которую всецело вели мужчины.

Когда шестнадцатилетняя Аделаида, единственная дочь дома Вейн, пропала в море, её отец горевал ровно столько, сколько предписывал этикет. Он с самого начала прекрасно знал, чем закроет образовавшуюся брешь в матримониальных схемах. И когда спустя неделю её нашли на берегу близ залива Стоункасл, это стало не чудом, а досадной проблемой.

Вместо юной, покорной девы в замок вернулась женщина с тяжёлым, печальным взглядом. Она была совершенно не в себе и выглядела заметно старше своих лет. Но все признали в ней потерянную Аделаиду Вайн. Замкнувшись, она далеко не сразу смогла с кем-либо говорить. Кроме того, вокруг нее стали происходить странности. Бывало, от её дыхания замерзало вино в бокалах, а собаки, скуля, забивались под столы.

Для эрафийской аристократии такая аномалия — хуже проказы. Дефектный актив, бросающий тень на репутацию всего рода. Отец смотрел на неё с первобытным ужасом, плохо замаскированным под брезгливость. Чтобы не плодить слухов об одержимости и не привлечь ненужное внимание, от неё избавились с элегантной жестокостью: за щедрое пожертвование её отдали в монастырь. В этой сделке выигрывали все: Церковь получала серебро и послушницу с талантом к магии, а дом Вейн — избавлялся от неуместного «урода» в семье.

Аделаида должна была принять сан, надеть монашескую рясу и навсегда исчезнуть из генеалогического древа своей благородной фамилии. Но в конечном итоге эта сделка стала спасительной и для неё самой. Суровая дисциплина позволила ей отчасти совладать со своей ледяной аномалией. Обучение тайнам магии воды, железный самоконтроль и безупречное послушание помогли Аделаиде вписаться в церковную систему и даже добиться глухого, опасливого уважения среди клириков.

Сейчас же, глядя на Моррана, она вспоминала взгляд своего отца. Этот взгляд начал распадаться прямо перед её глазами, как разбитое зеркало. Звуки, отражающиеся под сводами собора, исказились, растянулись и превратились в низкий, утробный механический гул. Тяжёлый запах солдатского пота и стали мгновенно вымерз, уступив место стерильной чистоте озона.

Реальность моргнула.

На долю секунды золотой алтарь исчез. Остались лишь формы. Формы складывались в узоры. Узоры — в бесконечную загадку геометрии кристаллов. Вместо преклонённого солдата она увидела Это.

Бесконечную белую пустоту Вори. Ночное небо, разорванное неестественно правильным светом, дрожащим как оголённый нерв млечного пути.

Огромные, невозможные ледяные фигуры вырастали из ниоткуда в абсолютной, мёртвой тишине, захватывая и связывая время и измерения в какой-то нездешний танец. Всем телом она ощущала присутствие Константы. Того, что не имело лица, не имело формы, но смотрело на неё изо всех граней льда одновременно, просвечивая её насквозь и задавая немой вопрос о ней самой. О мире. О конце. Вопрос, на который Аделаида никогда не хотела бы даже пытаться ответить.

Чаша в её левой руке издала резкий, жалобный треск. Аделаида судорожно втянула воздух, моргнула — и видение схлопнулось. Гул превратился в эхо шепотков. Привычные запахи пота и ладана вернулись в пространство. В горле першило. Однако святая вода в чаше промерзла до самого дна, покрывшись острыми кристаллами инея.

Офицер Морран смотрел на её замершую руку снизу вверх, и на его породистом лице сквозь фанатичную решимость начинал проступать тот самый животный, неподдельный ужас.

Всего на секунду она потеряла равновесие — и ментальное, и физическое. Ее сердце бешено заколотилось, предательски выдавая в ней уязвимость, которую она так отчаянно вычищала из солдат и себя самой. Офицер Морран продолжал смотреть на нее. Фасад его фанатичной решимости дал трещину: глаза расширились, губы дрогнули. Казалось, он смотрел не на жрицу Света, а на чудовище, только что убившее благодать своими руками прямо здесь, на алтаре. Секунда промедления грозила обернуться катастрофой.

И тогда Аделаида заставила свое сердце биться реже.

Её лицо вновь заледенело, собираясь в безупречную, недосягаемую маску. Тонкие, острые ногти с необычайной силой впились в поверхность замерзшей чаши, ломаясь о верхний слой льда. Физическая боль окончательно отрезвила её, вернув в реальность.

Она подцепила пальцами ледяную крошку и медленно, с нажимом втерла её в лоб вздрагивающего офицера.

— Вы идете в Эофол, лорд Морран, — её голос зазвучал не просто тихо, он зазвенел, как обнаженный клинок на морозе, легко перекрывая гул собора. — Туда, где земля изрыгает кислоту, а демоны питаются вашим страхом. Там ваша ярость обратится против вас же.

Она наклонилась чуть ближе. Так, чтобы офицер почувствовал исходящий от неё запредельный холод. — Свету не нужен ваш внутренний огонь. Ему нужна ваша ледяная решимость. Абсолютный ноль, который заморозит адское пламя и разорвет их плоть изнутри. Возьмите этот лед, милорд. Станьте им и сокрушите зло.

Офицер судорожно сглотнул. Страх в его глазах медленно, но верно начал трансформироваться во что-то иное — в мрачный, тяжелый восторг. Он склонил голову еще ниже, принимая это извращенное, пугающее благословение как высшее откровение.

Аделаида выпрямилась, не позволяя себе выдохнуть. Кризис миновал. Никто ничего не понял. Продолжая раздавать благословения, она пыталась не думать о произошедшем. Но лед внутри нее самой уже дал трещину.

***

Утомительная церемония благословения продлилась до самого вечера. Когда Аделаида вышла из удушливого полумрака собора на городскую площадь, солнца над Стедвиком уже не было видно, но рваное рыжее зарево на горизонте всё ещё ярко пылало. Высоко в темнеющем небе взмыл черный силуэт патрульного грифона. Могучий, почти разумный зверь. Символ и гордость Эрафии. И, возможно, единственный её по-настоящему искренний защитник.

Угасающий свет отражался от голых строительных лесов, опутавших городской Капитолий по ту сторону площади. Из-за бесконечной войны возведение этого символа королевского величия в очередной раз заморозили, превратив его в мрачное напоминание о пустеющей казне.

Позади, гулко отдаваясь от брусчатки, послышался ровный цокот копыт. 

Из густой тени храмовых колонн выехал всадник. На нем была строгая бело-золотая ряса с высоким воротником, скрывающим шею. Епископ-капеллан Ордена Фанатиков. Один из тех «серых кардиналов», что всегда наблюдали за церемониями в тени собора. Он остановился в паре шагов от Аделаиды. Конь шумно выдохнул облачко пара в прохладный вечерний воздух.

— Блестящая импровизация с лордом Морраном, сестра, — произнёс епископ. Его голос был сухим и скрипучим, как старый пергамент. — «Абсолютный ноль, который заморозит адское пламя». В Селесте бы оценили ваш талант к проповеди.

Аделаида не обернулась. Она продолжала смотреть на пустые леса недостроенного Капитолия, чувствуя, как лед под кожей реагирует на чужое, оценивающее присутствие. Она прекрасно понимала, зачем этот человек здесь.

— Я лишь дала солдатам то, в чём они действительно нуждаются, ваше Преосвященство, — сдержанно ответила жрица.

— Вы дали им страх, — мягко поправил он, спешиваясь. — И это сработало. Вы обратили свою… физиологическую оплошность… в оружие веры. Впечатляющее тактическое мышление.

Он подошёл ближе. От него пахло дорогим табаком и канцелярским сургучом — запахами той самой власти, которая отправляет на смерть многих, но сама всегда остается в богато убранных канцеляриях.

— Стедвику сейчас не нужен страх. Столице нужны красивые парады, возвышенные молитвы и патриотизм. Ваша магия полезна Короне. Но она слишком… холодная. Она вселяет неуверенность в паладинов.

— Паладины идут на войну, господин. И та бравада, которую слушают эти изнеженные юноши, далека от истинных полевых условий. Моя задача, как верной жрицы Церкви и подданной Короны, позаботиться об эффективности наших воинов, — её голос оставался ровным, но температура воздуха вокруг них неуловимо упала на пару градусов.

— Война почти выиграна, дорогая сестра. Я не подвергаю сомнению вашу верность Церкви и Короне. Но здесь, в тылу, люди ждут совсем иных проповедей.

— Если столице требуется тепло, ваше Преосвященство, — Аделаида наконец медленно повернулась к нему. В её голубых глазах отражалось тускнеющее зарево заката, но в них не было ни капли его жара. — То моей зиме действительно вернее быть в других местах.

Епископ чуть прищурился, мгновенно уловив суть её пассажа.

— Восточные границы всё ещё тлеют адским пламенем, — продолжила она ровным, безжизненным голосом. — Отправьте меня в Эофол. Капелланом в авангард. Там, на выжженных пустошах, моя магия принесёт Короне больше пользы. А Стедвик сможет спокойно праздновать, не вздрагивая от сквозняков в главном соборе.

На лице фанатика на долю секунды промелькнуло искреннее, нескрываемое облегчение, которое он тут же профессионально спрятал за маской благочестивой заботы. В других условиях такая дерзость могла оскорбить иерарха, но сейчас он пропустил её мимо ушей. Партия разыгралась куда проще, чем он рассчитывал. Ему не пришлось давить, приказывать или прилагать какие-либо усилия, чтобы убрать Аделаиду из столицы — она сама просилась в пекло, добровольно избавляя столичный клир от своего присутствия.

— Это суровое решение, сестра. Пустоши Эофола — не место для девы, — его скрипучий голос приобрёл мягкие, елейные нотки, от которых пахло фальшью не меньше, чем от храмового ладана. — Впрочем, — тут же поправился он, вероятно, вспомнив былые заслуги Аделаиды, — вам и правда не впервой быть в боях. Что ж. Такое рвение во имя Света достойно высшей похвалы. Я распоряжусь подготовить бумаги сегодня же вечером. Пусть Свет хранит вас среди пепла.

Он склонил голову, выражая формальную вежливость, и, потянув за поводья, неспешно направил коня обратно, в спасительную тень колонн. Покой столицы был сохранён.

Аделаида осталась стоять на площади одна. Ветер, внезапно налетевший с узких улиц, сорвал капюшон с её головы и растрепал ярко-рыжие вьющиеся пряди. Где-то высоко в сумеречном небе тоскливо и яростно крикнул грифон.

Для чиновников Эрафии война заканчивалась. Для Аделаиды она только начиналась.

Акт II

Пепел Эофола не был похож на обычную золу. Он падал с черно-багрового неба тяжелыми, жирными хлопьями, оседая на палатках Четырнадцатого экспедиционного корпуса тяжелой коркой. В лагере стояла тишина, изредка прерываемая металлическим лязгом — это пехотинцы счищали липкую жирную копоть с амуниции. Где-то выше на скалах недовольно клекотали грифоны-разведчики, отряхивая крылья.

На холме, возвышалась одинокая, излучающая ровное золотое сияние фигура Архангела Ремиэля. Не нуждаясь в сне и пище, он стоял неподвижным изваянием, ожидая распоряжений капитана. Но даже его свет здесь казался тусклым и как будто бы ненастоящим.

Аделаида стояла на краю лагеря, глядя в сторону возвышающихся на востоке гор. Там, где пепел касался её плеч, он мгновенно замерзал, тяжелел и осыпался на землю сухой белой крошкой. Чем глубже они заходили в пепельные земли — тем сильнее ощущала она свой странный дар и тем сложнее ей было им управлять. Однако почему-то ее это совсем не тревожило. Здесь она чувствовала себя на своем месте куда в большей степени, чем в вылизанных храмовых скрипториях. Ей было все равно что будет с ней — какая разница, если она теперь может направить всю силу против демонов Эофола?

Где-то позади нее камушки захрустели под тяжелыми сапогами. Капитан Элиан Мортхолд, командующий корпусом, ступал, не скрывая своего присутствия. Услышав его шаги, Аделаида обернулась. На долю секунды её фарфоровое, нездешнее лицо дрогнуло, и в глазах мелькнуло что-то похожее на человеческое тепло. Элиан был единственным в отряде, кто не смотрел на нее как на святую или чудовище. Старый вояка не боялся её, хотя шестым чувством и ощущал смертоносность ее дара.

— Капитан? — она почтительно склонила голову, и кучка заледеневшего пепла с ее капюшона упала на землю.

— Все ли у вас хорошо, сестра? Как дела у раненых? — поинтересовался он, останавливаясь рядом. От него пахло железом и прелым потом, глубоко въевшимся в ватный гамбезон. Отвратительные для столичных чистюль, в походе эти запахи быстро становятся привычными.

Аделаида знала, что его вопрос — лишь предлог. Элиану были ведомы нужды солдат лучше, чем любому лекарю.

— Все в достатке. Раненым обеспечен должный уход, большинство завтра смогут держать оружие. Благодарю вас. — вежливо кивнула она.

— Я читал сводки. Говорят, вы ранее сталкивались с криганцами? — Элиан тяжело вздохнул, глядя на багровый горизонт.

— Да. Несколько лет назад, во время войны с Нигоном.

— Судя по вашему лицу, вы были тогда совсем еще ребенком… — в его хрипловатом голосе зазвучало сомнение, в котором сквозила почти отцовская тревога.

Аделаида усмехнулась. Ее улыбка вышла сухой, надломленной и горькой, а в глазах мелькнула печаль и усталость.

— Вам наверняка известно, как именно я оказалась в монастыре?

— Только столичные слухи, — Элиан покачал головой. — Церковь не любит откровенничать с армией. В вашем деле была лишь короткая сухая справка: боевой опыт, преданность Свету, уникальные магические способности.

Она отвернулась, снова устремив взгляд в пустоши.

— Еще совсем юной я попала в шторм у северных берегов. А затем я… — она замолчала, словно слова физически застревали в замерзшем горле. — Я плохо помню, что именно там было. Был лед. Бесконечная белая пустота. Мне кажется, я пробыла там годы. Может быть, десятилетия. Еще я помню тишину. Странную такую, как будто пропадает даже то, чего мы не слышим, но это отсутствие ощущается почти физически… А когда я вернулась… для всех прошла неделя. Но я выглядела старше. Мой разум был старше. Я не понимала, что со мной происходит.

Она непроизвольно обхватила свои плечи руками, словно пытаясь спрятаться от тех воспоминаний.

— Жрецы говорят, что я была на острове Вори и попала под чары Снежных эльфов. Но, сдается мне, они сами в это не верят. Эльфы не умеют ломать время. Но во время войны когда на наш монастырь позже напали криганцы, я внезапно для себя смогла организовать оборону так, будто знала, как это делается. Я командовала отступлением так, будто провела в битвах годы. Тот холод, который я принесла оттуда… он знает о войне больше, чем я сама.

Элиан долго молчал, размышляя. Эта хрупкая женщина перед ним несла в себе тяжкий груз не прожитых ею, но впечатанных немыслимой магией в ее существо лет.

— Что ж, — наконец глухо произнес он, — не могу сказать, что силен в эльфийской магии или играх со временем. Но я тоже кое-что знаю о войне. И раз вы уже видели криганцев в бою… что вы можете сказать о них сейчас?

— Пока что удача сопутствует нам, и мы обходимся мелкими стычками. Вас тревожит что-то конкретное, капитан?

— Да. Вы ничего странного не находите в их тактике?

Аделаида медленно повернулась к нему. Тень воспоминаний исчезла с её лица, уступив место ледяной сосредоточенности. Она вспоминала последнюю войну.

— Тогда они были как саранча, капитан. У них была тактика, но их природа — хаос. Они бросались на нас обезумевшей волной. А теперь… Она будто слишком… человеческая?

— Именно, — Элиан мрачно кивнул, рукой поправляя ножны на поясе. — Сегодня мы гнали их по ущелью два часа, а они так и не бросились врассыпную. Отступали строем, прикрывая друг друга. Демоны Эофола, сестра, больше не саранча. Они ведут себя не как разрозненные стаи тварей, а как единая, безжалостная армия. И мне это очень не нравится.

— Думаете отправить весточку в Стедвик?

— В столице не верят предчувствиям солдат. Им нужны факты, а у нас пока только пепел и догадки, — капитан с силой потер лицо, словно пытаясь стереть усталость. — Через полчаса снимаемся. Нужно идти дальше.

Вокруг прозвучали краткие команды сворачивать лагерь. Люди резко пришли в движение. До наступления темноты корпусу нужно было перевалить через хребет, откуда рукой подать до руин Ноксимаара. Согласно тактике, именно там они должны были соединиться с остальными авангардными отрядами, закрепиться на позициях и ждать дальнейших приказов.

Поначалу грифоны-разведчики еще поднимались в грязно-серое небо. Их мерные крики не выражали тревоги — путь впереди казался чистым. Впрочем, Элиан доверял интуиции больше, чем зрению птиц, и приказал пехоте быть наготове. В темноте и плотной завесе пепла даже зоркий глаз грифона мог легко упустить что-то важное.

Двигались медленно и тяжело. Чем выше они поднимались, тем уже и круче становилась тропа, стиснутая мертвыми скалами. Вскоре дождь из вулканического шлака сделался настолько густым и удушливым, что летать стало невозможно. Грифоны приземлились на землю. Огромные звери, лишенные родного неба, с недовольным сиплым клекотом плелись в самом хвосте колонны, тяжело цепляясь когтистыми лапами за осыпающиеся камни и пряча глаза от едкой золы. Отряд погружался в каменный мешок, все больше теряя возможность что-либо разглядеть в черно-алом мареве.

Ад начался с тошнотворного запаха жженой серы, внезапно пропитавшего пыльный воздух. А затем взрыв, на секунду оглушивший Аделаиду.

Первый огненный шар ударил не в людей. Он попал в скалу над их головами, обрушив на узкую тропу град раскаленных камней. Пепельный туман над каньоном внезапно вскипел багровым заревом. На верхних ярусах ущелья, куда не доставал взгляд, материализовались десятки огоньков, подсвечивающих рогатые силуэты. Пылающие снаряды полились сплошным дождем.  

«Берегись, магоги!» — раздался чей-то крик.

А дальше началась пылающая неразбериха. Десяток тяжелых всадников оказались абсолютно бесполезны: боевые кони, обезумев от грохота, пламени и замкнутого пространства, вставали на дыбы и пытались бежать, давя всех на своем пути. Развернуться было невозможно.

И тогда откуда-то сверху спустились ифриты.

Пять столбов ревущего ослепительного пламени обрушились прямо в центр колонны. Тяжелая пехота варилась в собственных доспехах. Воздух наполнился запахом горелого мяса и истошными криками. Люди ломали строй, бросая щиты в тщетной попытке сбить с себя магический огонь и сорвать раскаленную броню.

Аделаида задыхалась. Но страшнее въедливой серы была чужая агония — густая, липкая. Истошные крики горящих людей врывались в ее разум раскаленным пеплом, безжалостно плавя те ледяные бастионы, которые она выстраивала годами. Это было невыносимо. Ее тело отреагировало само собой.

Не раздумывая, она бросилась в самую гущу паникующих солдат. Руки жрицы порхали от одного бойца к другому. Там, где ее пальцы касались раскаленного металла, появлялся иней. Она вливала солдат свое благословение. Свой абсолютный ноль. И солдаты переставали кричать. Их паника выключалась, словно погасшее пламя свечи. Они перешагивали через горящих товарищей с пустыми, равнодушными лицами.

— Разбиться на группы! —  раздался голос капитана сквозь гудение и грохот — Арбалетчики, залп в огоньки на скалах! — Его лицо было наполовину залито кровью из рассеченного лба.

Отряд начал приходить в себя. Выдрессированная эрафийская машина начинала работать. Грифоны с яростным клекотом попытались подняться в воздух, чтобы перехватить ифритов, но в узком пространстве им не хватало размаха крыльев. Три огромные птицы сгорели, начав карабкаться на отвесные скалы — объятые пламенем туши рухнули на камни, придавив еще нескольких пехотинцев. Из раскрытых клювов раздавались уже лишенные всякого разума жалобные животные крики.

Отряд стряхнул оцепенение. Тяжелые арбалетные болты со свистом уходили в темные утесы, находя магогов по пульсирующим сгусткам пламени в лапах. Архангел Ремиэль, чье сияние только что выжигало глаза наземным тварям, расправил крылья. Воздух содрогнулся от звука, похожего на треск расколовшегося неба. Сияющий силуэт столбом ушел вверх, в туман скал, приступив к хладнокровной математике убийства. Огненный шквал с верхних ярусов захлебнулся. Иллюзия передышки повисла в воздухе. Ревущие ифриты таяли под клинками солдат, чьи сердца уже сковал абсолютный ноль.

Впереди на тропу откуда-то сверху рухнуло тело мертвого гога. И в этот момент, перепрыгивая через него хлынули десятки бесов. Пищащая, когтистая, бесконечная серо-желтая биомасса, захлестнула ноги солдат. Они рвали сухожилия, забирались по доспехам, вгрызаясь в незащищенные шеи.

Эта копошащаяся, влажная, горячая волна стала для Аделаиды последней каплей. Напряженный лед внутри нее обрел свободу.

Она не читала заклинаний. Она просто позволила сдерживаемой годами пустоте явить себя. Волна абсолютного, сверхъестественного холода ударила во все стороны. Орда бесов мгновенно стекленела, рассыпаясь во все стороны кластерами идеальных кристалликов, почти сразу же тающих на теплых камнях.

Но Аделаида не видела этого. Ее глаза вновь выжигала белизна, укрытая сверху покрывалом вечной северной ночи. Чужое, древнее «Я» полностью подчинило ее разум.

Она видела, как стояла в ослепительно белом саду, наблюдая, за беловолосым эльфийским ребенком. Он беззаботно подбрасывал в воздух прозрачную сферу. Внутри сферы медленно, как в густой смоле, падали хлопья пепла и застывал огонь. Ребенок продолжал ходить по кругу и играть со сферой. Вглядевшись в нее, Аделаида чувствовала замерзшее время.

Видение дернулось. Теперь она шла по бесконечному снежному плато, ведя за собой вереницу неясных фигур. Они подошли к отвесной ледяной скале. Она села у подножия. Фигуры садились вокруг нее одна за другой и замирали. Так они сидели дни и часы. Фигуры покрывались коркой льда и превращались в прозрачные, вечные статуи. А она оставалась невредимой. Затем она вставала, уходила в метель и возвращалась снова, приводя новых. И так сотни, тысячи раз.

Вспышка. Звон мечей. Она рубила кого-то на залитом кровью снегу, клинки в ее руках ловко танцевали, слово сами по себе. Где-то далеко блеснул осколок личности Аделаиды и осознание, что сейчас она видит не свои воспоминания. Но чьи? Невозможные картины сменяли друг друга гротескной чередой, показывая ей то, чего не может быть ни среди живых, ни среди мертвых. Бесконечные белые лица. Холодные точеные губы улыбаются, но глаза не видят ничего. Пальцы указывают на Аделаиду — или на то, что на мгновенье притворилось ею. Так непостижимое играло с основами собственного бытия, не замечая возникающих миров и лиц.

И наконец, абсолютная тишина. Аделаида смотрела вниз, сквозь многометровую толщу кристально чистого озерного льда. На самом дне, раскинув руки, лежал прекрасный, бледный юноша. Его глаза были открыты, а губы так же улыбались. Белки глаз смотрели куда-то в пустоту, мимо нее. И в то же время это был не юноша, но многие формы, суть которых, словно издеваясь над разумом, ускользала от понимания. Юноша был Константой. Аделаида смотрела в его глаза и с ужасающей ясностью понимала: он был там всегда. Это было до начала этого мира и будет после его конца…

— Сестра! Аделаида! Приди уже в себя!

Жесткая кожаная перчатка сдержанно, но твердо ударила ее по щеке. Видения со звоном разлетелись, уступив место реальности каньона. От силы удара она упала на землю, хватая ртом воздух. Перед ней стоял Капитан Элиан Мортхолд.

Все было кончено.

Ущелье напоминало скотобойню, перекрещенную с ледником. Половина корпуса осталась лежать на камнях — сожженные, растоптанные конями, разорванные бесами. Ремиэль медленно спускался со скал, его золотая броня была залита черной кровью магогов, а в белоснежных крыльях недоставало перьев, но сам он не издавал ни звука.

Но страшнее мертвых были живые.

Уцелевшие полсотни солдат стояли среди расколотых, заледеневших трупов. Они не стонали от ран. Их лица, их мимика застыла в одном выражении, словно гротескные маски древнего театра. Элиан с ужасом смотрел, как один из пехотинцев безуспешно пытается разжать пальцы — кожа на его руке намертво срослась с рукоятью меча от чудовищного обморожения, но солдат даже не морщился. Он просто смотрел на свою руку с холодным, пустым любопытством. Губы его застыли в кривой потусторонней улыбке.

Этой ночью у костров было невыносимо тихо. Огонь едва теплился, словно сам воздух сопротивлялся теплу. Выжившие немного оттаяли физически, но в душе их все еще царил след странного благословения Аделаиды. Никто не поминал павших. Никто не молился Свету.

Аделаида сидела в стороне, кутаясь в плащ. Впервые за долгое время она чувствовала, что замерзла. Со стороны костров доносились обрывки разговоров. — У меня сломаны два ребра, — ровным, скучным голосом произнес арбалетчик, глядя в огонь. — Передай мне точильный камень, — так же безэмоционально ответил ему сосед, чья щека представляла собой один сплошной ожог.

Капитан Мортхолд сидел неподалеку от Аделаиды, сжимая в руках нетронутую флягу. Он смотрел на своих солдат, и не узнавал их. Затем он перевел взгляд на истощенную жрицу, которая подарила им эту жуткую неуязвимость. Капитан понимал: сегодня он стал свидетелем чего-то, над чем не властны ни мечи, ни магия.

Акт III

Лагерь разбили неподалеку от места битвы, там, где дорога становилась чуть менее узкой. Ремиэль был послан на облет близлежащих скал, во избежание новой атаки. Солдаты, которых коснулось странное благословение Аделаиды, были небоеспособны. Они с трудом приходили в себя. Застывшие конечности и лица постепенно оттаивали у костров, но глаза многих оставались пустыми, стеклянными. К кому-то постепенно возвращались чувства. Некоторые тихо скулили, царапая покрытые пеплом камни, другие часами смотрели в одну точку, не реагируя на происходящее. Никто точно не знал, что стало последней каплей, сломавшей их разум — внезапная засада, животный ужас перед магией криган или тот противоестественный, абсолютный покой ледяного стазиса, в который их погрузила жрица.

Капитан Элиан Мортхолд понимал, что привал затянется. Он стоял у края утеса, провожая взглядом уцелевшего королевского грифона — вожака стаи. К лапе птицы был привязан кожаный тубус коротким донесением:

«Враг централизован. Это не разрозненные стаи, а регулярная армия. Мы попали в засаду. Нужно подкрепление и магическая поддержка. Жду приказов».

Оставшиеся два грифона были отправлены на охоту. Горы на границе между Эофолом и Эрафией населяли винторогие козлы. Из-за суровых условий и ядовитых испарений мясо их было жестким и зловонным, но при правильном приготовлении вполне съедобным. На обустройство лагеря ушли почти сутки.

Вечером следующего дня Аделаида вошла в шатёр капитана. Жрица всё ещё выглядела измученной, бледной, почти прозрачной в свете масляной лампы. Она подошла к очагу, протянув руки к пламени, но внимательный капитан подметил деталь, от которой по его спине пробежал холодок: пламя, словно в ужасе, выгибалось, отступая от её пальцев.

Между ними повисла тяжёлая тишина. Капитан смотрел на неё со сложной, болезненной смесью чувств. За время похода эта хрупкая искренняя женщина стала для него почти дочерью. И он он очень хотел защитить. В первую очередь от самой себя.

Но что он мог противопоставить неведомой жуткой силе, которая жила в ней? И когда он закрывал глаза, то видел своих солдат: покрытых инеем, с застывшими каменными лицами, неспособных чувствовать ни боли, ни жизни. И это сделала с ними она. То, что спасло их от когтей демонов, пугало его едва ли не больше них самих. И всё же, какая-то часть его отказывалась считать Аделаиду монстром. В его понимании то, что коснулось жрицы, было сродни войне — бремя, которое человек не выбирает по своей воле.

— Они не пришлют помощь, верно? — тихо спросила Аделаида, не отрывая взгляда от огня. 

— Я не знаю. Даже если пришлют — мы не можем сидеть на месте. Завтра мы выдвигаемся в сторону Ноксимаара. Иначе нас перебьют. — Тихо произнёс капитан.

Аделаида обхватила плечи руками. Её голос дрогнул, а в глазах заблестели слёзы. Но она не замечала этого: — Капитан… я не знаю, что со мной. Я молюсь Свету, я тянусь к нему, как меня учили… но отзывается только холод. Она подняла на него глаза, полные отчаяния. Её слёзы не скатывались по щекам, застывая на ресницах сверкающими льдинками. — На Вори… Я не знаю, что это было, не знаю — я ли это была. Не знаю даже — я ли это сейчас. Чем глубже мы заходим в Эофол — тем больше я ощущаю, что внутри меня просыпается что-то страшное. Что-то равнодушное, чуждое и людям, и даже демонам. 

— Ты видела, что ты сотворила с солдатами? — Элиан скорбно смотрел на неё. 

— Я слышала их крики. Невыносимые. Мне тогда так хотелось избавить их от боли… 

— Их? Или себя саму? — Резко перебил он. Аделаида не ответила. Капитан же продолжал. — Посмотри на них. Это не люди, не големы, даже не ожившие мертвецы. Когда я всматривался в их лица — то видел нечто за пределами жизни и смерти. Что-то, что вообще невозможно никак описать! Но в то же время — именно это помогло нам восстановить дисциплину и выжить…

Его тираду прервал клекот королевского грифона. Капитан поспешно вышли из палатки. Аделаида последовала за ним. Перелет в тысячу верст дался ему нелегко. Могучие лапы распластались по земле. Перья потеряли свой обычный серебристый блеск и лишь в зеленоватых глазах все так же пылал огонь благородства и особой звериной невинности.

Элиан отвязал с шеи грифона тубус, достал свиток и сломал сургучную печать с гербом. Глаза капитана быстро бегали по строчкам, и с каждой секундой его лицо становилось все мрачнее. Эофол начал наступление по всему фронту. Ими командовал Ксирон — талантливый ублюдок, получеловек-полудьявол, уже успевший прорвать границу в нескольких местах. Столица захлебывалась в панике. Текст приказа был сух и не оставлял пространства для толкований:

«Ни шагу назад. Рубеж должен быть удержан любой ценой. Дезертирство на поле боя приравнивается к государственной измене. Семьи отступивших будут лишены наделов и титулов».
Он умел читать между строк. Их списали. Короне плевать на горстку уцелевших солдат на границе. Они — просто кусок мяса, брошенный в Ад, чтобы подарить Стедвику лишние две недели, пока аристократия соберет основные силы.

Капитан посмотрел на бледный силуэт жрицы и вновь почувствовал холодок. У них нет выбора. Завтра он поведет этот изломанный отряд прямиком в пекло. И единственное, что они могут противопоставить аду — та чужеродная бездна внутри Аделаиды. Он понимал, что шанс выжить есть лишь при одном условии — если ее «благословение» сотворит с ними нечто, выходящее за грань жизни, смерти и самой человечности.

***

Сон жрицы был лишен привычных образов войны. Не было ни криков, ни запаха крови, ни звона стали. Только сводящий с ума, монотонный звенящий скрежет, заполняющий пространство — словно кто-то медленно водил лезвием по стеклу размером с небосвод.

Аделаида стояла в пустоте. В сером тумане прямо перед ней стоял белоснежный ребенок, но на этот раз в его руках не было шара застывшего времени. Он подошел к ней и посмотрел ей в глаза снизу вверх. Глаза его, абсолютно черные, лишенные белков, несли в себе особого рода угрозу, которая кажется незначительной лишь до тех пор, пока вдруг не свяжет случайные события из разных миров и времен в тугое полотно абсурда.

«Поиграем?» — рот дитя не открывался, но само молчание взвыло в ее голове этим вопросом, отразилось от незримых стенок сознания эхом и разбилось множеством ледяных и огненных осколков. Эти осколки, не находя покоя, вновь взмывали вверх и бросались друг на друга, взаимоуничтожаясь в страстном саморазрушении. И вот это уже были не осколки, а существа. Не существа, а клинки. И целые миры становились жертвой этих странных игр. А затем цепь вновь распадалась на никак не связанные между собой случайности. Аделаида увидела, что и она сама — часть этой игры. Часть механизма, встроенная в него просто так, без какой-либо причины. Ее сердце билось в такт взрывам аннигилирующих случайностей. Из ее открытого рта вместо крика вырывалась вечная мерзлота, бережно покрывающая мир инеем — и этот иней страстно жаждал пламени…

— Сестра-капеллан! Сестра!

Резкий толчок вырвал ее из кошмара. Аделаида распахнула глаза, судорожно хватая ртом пропахший гарью и серой воздух. Над ней, держа фонарь дрожащей рукой, склонился караульный. Его лицо было бледным от испуга.

— Вы кричали, — пролепетал он, отступая на шаг. — Вы так кричали, что…

Он замялся, бросив быстрый взгляд на кувшин с водой у ее походного ложа. Вода в нем промерзла до самого дна. Глиняные стенки покрылись трещинами.

Аделаида кивнула, не в силах произнести ни слова. Ледяной пот покрывал ее лоб, а внутри разрасталась звенящая пустота. Ощущение своей причастности к чему-то чудовищному не рассеялось вместе со сном. Оно лишь глубже впиталось в ее кожу, словно играя с ней в прятки.

Через час отряд начал сборы. Утреннее небо Эофола зловеще розовело сквозь пепельные облака. Аделаида стояла у потухшего костра, кутаясь в походный плащ, и смотрела на скалу, где замер в дозоре Ремиэль.

Когда-то давно один вид Ангелов вселял в нее трепет. Она видела в них живое чудо, воплощение Света и живое свидетельство того, во что верила Церковь. Но сейчас ей виделось что-то неправильное. Она смотрела, как ветер треплет его обновленные после битвы перья, и вдруг спокойно осознала: они уложены слишком идеально. В отличие от живых грифонов, перья ангелов обладали какой-то абсолютной неестественной симметрией.

Архангел не переминался с ноги на ногу, не ежился от утренней сырости. Он дышал ровно, секунда в секунду, словно внутри его грудной клетки бесшумно работали кузнечные меха.

В его золотых глазах, устремленных за горизонт, не было ни мудрости, ни сострадания, ни даже надменности. Только холодный, выверенный алгоритм оценки угроз. Аделаида вдруг поймала себя на кощунственном сравнении. Это был конструкт, подобный големам Бракады, но созданный кем-то несоизмеримо более могущественным. Но зачем? С какой целью им играть роль божества для наивных слепцов? И если небеса посылали им на помощь лишь искусно собранные механизмы… Так ли далеко они ушли от безумных игр дитя из ее снов?

Марш к Ноксимаару не был похож на военный поход. Это было бредовое, сомнамбулическое шествие обреченных. Отряд спустился с гор и двигался сквозь едкий туман из пепла, серы и кислоты, увязая в пористой, похожей на запекшуюся кровь земле.

Солдаты перестали разговаривать. Их держал на ногах лишь животный страх перед хриплым рыком капитана Мортхолда да жутковатый, мертвящий холод, расползающийся от Аделаиды. Этот холод гасил их панику, но вместе с ней они теряли и остатки рассудка. Один из выживших копейщиков всю дорогу монотонно, почти восторженно грыз древко собственного оружия, рефлекторно с фыркающим звуком отплевывая кровь и осколки зубов, при этом почти не отрываясь от древка. Грифоны ползли по земле, опасливо оборачиваясь на мелькающие в тумане тени и иногда угрожающе шипели в пустоту.

Отряд не услышал ни рогов, ни боевых кличей. Демоны окружили их абсолютно бесшумно, как гнилая пасть жадно смыкается вокруг куска мяса. Воздух пошел рябью, запахи серы и гари усилились до предела. Прямо в центр строя из пространственного разлома вывалились демоны.

Началась не битва, а мерзкая, судорожная бойня в грязи. Дьяволы не сражались — они методично и играючи ломали людей. Взмах косы не рассекал доспех, он искажал пространство, и солдат просто распадался на куски кричащего мяса. Кто-то из выживших бросал оружие и выл, царапая лицо. Другие, чьи разумы окончательно сковал лед Аделаиды, молча и неловко тыкали мечами в тварей, не останавливаясь даже когда те отрывали им конечности. Элиан, покрытый чужой кровью и пеплом, рубил наотмашь, пытаясь выстроить хоть какое-то подобие круговой обороны, но даже он понимал, что это не тактика, а агония.

Аделаида стояла в эпицентре этого хаоса. Ее руки светились болезненно-бледным светом, когда она раз за разом пыталась заморозить надвигающуюся смерть.

Где-то в небесах раздалась желтая вспышка, на мгновение ослепив всех присутствующих. А затем с металлически-тошнотворным хрустом на землю рухнул Ремиэль. Он упал прямо к ногам Аделаиды, взметнув клубы пыли. Его крылья были изломаны под неестественными углами, а в груди зияла огромная, рваная дыра от удара дьявольской косы.

Жрица инстинктивно бросилась к нему, падая на колени, чтобы призвать Свет и исцелить посланника небес. Ее руки коснулись раны, отчаянно вливая в нее молитву. И молитва… отозвалась. Но не теплом божественной благодати. Сквозь разорванную плоть Архангела, которая вблизи казалась не кожей, а гладким, теплым мрамором, лился густой, слепящий свет. Внутри раны копошилась, перестраивалась и распадалась невозможная, чудовищная геометрия. Фрактальные узоры и пульсирующие нити кристаллизованной энергии. Аделаида с тошнотворным ужасом ощутила, как её собственная исцеляющая магия, её живая вера, идеально вплетается в этот мертвый машинный алгоритм, словно ключ в замочную скважину.

Он не умирал. Он распадался на формулы. Золотые глаза, в которых медленно гасло множество маленьких огоньков, смотрели сквозь Аделаиду в пустоту. Безупречная, самовосстанавливающаяся иллюзия, созданная чем-то настолько древним и равнодушным, что от одной мысли об этом рассудок сворачивался в петлю.

Аделаида отдернула оледеневшие руки, задыхаясь от осознания, которое раздавило её окончательно.

Утренняя догадка обернулась космическим кошмаром. Вся ее вера. Церковь Света. Десятилетия истовых молитв и пролитой крови… Люди не были возлюбленными детьми Света. Они были просто культом слепцов, которые научились использовать обрывки чужого колдовства, называя его «Светом», а бездушных защитных големов — «Ангелами».

Небеса не отвернулись от Эрафии в этой войне. Они всегда были пусты.

Аделаида подняла взгляд на дьяволов, рвущих ее отряд. И в этот миг она поняла, что и в них не было ничего от той мистической ауры Зла, которую приписывала Церковь. Они были просто голодной саранчой. Вредоносной, уничтожающей всё на своем пути. Но такой банальной и невыносимо-земной.

Так сидела она в грязи перед распадающейся геометрией ангела. Вокруг глумились дьяволы, сходили с ума и умирали ее люди.

Бойня вокруг потеряла всякий смысл и тактику. Оставшийся десяток солдат превратился в визжащее, воющее стадо. Кто-то рвал отрывал куски кожи с собственного лица, кто-то молился Тьме, стоя на коленях в луже чужих внутренностей перед глумящейся кучкой чертей. Дьяволы больше не убивали — они развлекались, растягивая агонию, словно гурманы, смакующие страх.

Элиан рухнул неподалеку. Его доспех был вскрыт, как яичная скорлупа, из страшной раны на животе толчками выходила жизнь. Аделаида попыталась встать на ноги, но ноги не держали. Она поползла к нему, а ее ладони сами собой излучали нездешний абсолютный холод последнего благословения.

Но капитан, булькая кровью, перехватил ее запястье. Он умирал, но взгляд его был тверд. — Нет, — прохрипел он, глядя ей прямо в глаза, — Оставь. Дай мне… умереть человеком. Делай что хочешь, Аделаида. Выпусти это. Но меня… не трогай.

Он разжал пальцы и обмяк, навсегда оставшись лежать в грязной жиже, побежденный, но не предавший себя.

Жрица не поняла, как оказалась на ногах. Горячая кровь Элиана на ее пальцах словно дымилась, замерзая. Утробный хохот дьяволов слышался тут и там, но Аделаида слышала лишь его искаженное эхо. Реальность дала трещину.

Запах серы и горелого мяса внезапно сменился тошнотворно-сладким ароматом жженого сахара и дешевой пудры. Земля под ногами, покрытая пеплом, обернулась утоптанными опилками. Крики безумных солдат слились в фальшивую, надрывную какофонию ярмарочной шарманки.

Аделаида стояла посреди циркового шатра. К ней, лениво поигрывая хлыстом из чистой плазмы, вышагивала фигура в рогатой маске клоуна. Но сквозь жуткую, намалеванную улыбку проступала искаженная свиноподобная морда дьявола, а затем — совершенно иные черты. До боли знакомые. Это был ее отец. Тот же самый равнодушный, деловито-скучающий прищур, с которым он много лет назад отсчитывал тридцать серебряных монет, продавая свою дочь жрецам Церкви Света. Он продал ее тогда. Зачем он пришел сейчас?

— Отец, — одними губами прошептала Аделаида.

Внутри нее лопнула последняя струна. Предательство, начавшееся в детстве, завершилось здесь, в пепельных пустошах. И больше не было смысла сдерживать пустоту. Аделаида развела руки в стороны и с протяжным, нечеловеческим выдохом окончательно разрушила бастион контроля, который возводила годами. Из нее вырвался не лед и не мороз. Это была энтропия. Чистое, абсолютное в своей бессмысленности искажение времени и пространства.

Шатер, опилки и лицо отца рассыпались странным белым песком. Живые солдаты, разорванные трупы и смеющиеся дьяволы не просто замерзли. Под воздействием ее магии они начали перестраиваться. Их плоть, кости и доспехи вытягивались, выворачивались наизнанку, образуя немыслимые, многомерные структуры. Безумная логика этого льда игнорировала анатомию, пространство и время. Огромный дьявол, занесший косу, превратился в застывшую фрактальную спираль, состоящую из бесконечных отражений его собственного крика. Солдаты сливались с землей, вырастая в прозрачные, острые монолиты идеальной симметрии.

Другие дьяволы создавали разрывы в пространстве, пытаясь телепортироваться, но ледяной ад Аделаиды замораживал саму ткань реальности. Что-то непостижимое резало их на идеально ровные кубики, которые застревали в пространственных разломах, кристаллизуясь в уродливые, бесконечно множащиеся отражения самих себя. А затем они вновь собирались в бессмысленные конструкции, которые тут же беспомощно рассыпались, лишенные даже намека на былую целостность.

В этом ослепительном, беззвучном взрыве геометрического безумия исчезала и сама Аделаида. Ее больше не существовало. Девочка, преданная отцом. Жрица, обманутая Церковью. Сестра-капеллан, потерявшая командира. Все это исчезло.

Осталось лишь вечное воспевание непостижимыми силами собственной пустоты. Смыслы, отражающиеся в бесконечных кристалликах льда. Заплутавшая в этих осколках тень ее сознания вдруг увидела: этому миру оставалось жить считанные годы. И по какой-то немыслимой иронии судьбы, она, Аделаида, была странным образом причастна к этому. Не как участник, и даже не как наблюдатель. Но как часть слепого неизбежного фатума. Как равнодушное лесное озеро, в котором однажды ночью случайно отразилась последняя вспышка умирающей звезды.

А затем магия исчезла.

Поле боя молчало. Ноксимаарская земля, обычно выжженная и сухая, сейчас напоминала изломанное зеркало. Повсюду таяли ледяные торосы, в которых застыли куски изуродованных бесов, гогов и демонов. Тут и там в неестественных, безвольных позах лежали искореженные комья белой субстанции. В этих комьях едва угадывались черты тех, кто еще недавно был солдатами Эрафии. И лишь тело капитана Мортхолда оставалось нетронутым.

Магия отступала. Страшное напряжение, державшее Аделаиду на грани между жизнью и абсолютным нулём, начало рассыпаться. Панцирь, который она однажды возвела, чтобы не сойти с ума, распадался на мелкие осколки.

Она стояла на коленях посреди страшного могильника, судорожно глотая холодный воздух, пропитанный запахами серы и крови. Внутри нее что-то сломалось с оглушительным хрустом. Боль, которую она так старательно замораживала, отрицала, от которой пряталась за догматами Церкви, хлынула обратно — обжигающей, первобытной волной.

Аделаида зажмурилась, и по её грязной, исцарапанной щеке скатилась обжигающе-горячая слеза. За ней вторая. Она плакала, раскачиваясь из стороны в сторону, оплакивая Элиана, оплакивая безумцев, которых сама же обрекла на эту жуткую не-смерть, оплакивая свое детство. Свою судьбу, искалеченную неведомой силой.

Её плач превратился в крик. Уродливый, бессмысленный, полный отчаяния. Она кричала и кричала, срывая голос до тех пор, пока не остались лишь хрипы и всхлипывания. Однако впервые за эти годы ничто не могло запретить ей чувствовать.

Тишину мертвого поля разорвал резкий, пронзительный клекот. Аделаида вздрогнула и подняла невидящие глаза к тяжёлым небесам Эофола. Прорезая низкие тучи широкими взмахами крыльев, сверху пикировал королевский грифон. За ним ещё один. И ещё. Где-то впереди раздался топот многочисленных копыт. В пепельном тумане блестели тяжёлые доспехи всадников и гордо развернутые сине-белые знамена эрафийской кавалерии.

Подкрепление. Они прорвались. Корона прислала помощь.

Аделаида смотрела на эти силуэты, и её плечи содрогались от истеричного, беззвучного смеха. Небеса услышали их молитвы. Идеально, торжественно. И абсолютно бессмысленно.

Спасать было некого.