Священный курьез

Долгое время я понимал слово «профанация» как упрощение и искажение некой изначальной идеи. Но все-таки, эти два аспекта, сопровождающие профанацию, не первичны. Первичен, как ни странно, изначальный смысл латинского слова «profanatio» — осквернение святыни. Особенно следует обратить внимание на последнее слово: «святыня».

И магия, и алхимия и мистицизм – начинаются с того, что у человека складываются определенные отношения со Священным. Под этими терминами я имею в виду три фундаментальных эзотерических подхода к миру, а не буквально ритуалы или поиск философского камня в ретортах.

— В первом случае ты пытаешься разорвать ткань повседневности через активные волевые действия. Для такого человека как раз близок будет подход Кроули с его акцентом на Волю.

— Во-втором ты видишь проблески истинной природы вещей в повседневности. Но ее природа больше похожа на получение эфирного масла из, допустим, смолы ладана. Недостаточно просто разбить твердую породу, чтобы получить драгоценное масло. Поэтому ты ищешь способ не столько прорыва, сколько «экстракции». Это мой подход.

— И в третьем – ты в принципе отвергаешь соблазны этого мира, плоти и устремляешься к чему-то истинному и абсолютному в радикальном принятии-отрицании. Это редкий путь мистиков-аскетов, некоторых буддистов или агхори.

Однако неважно, какой путь ближе человеку. Весь юмор в том, что любой из этих путей возможен только тогда, когда человек чувствует дыхание Священного в своей жизни.

Если этого дыхания нет, если человек от природы с ним не знаком – то не будет и сверхцели его практики. Будет имитация, социальная игра в эзотерику, этакая субкультура, самоопределение и попытки убедить себя в осмысленности своей практики. Не более.

Наш мир построен на тотальной и многоуровневой лжи, максимально уводящей человека от собственного меридиана силы. Поэтому большинство людей вполне устраивает то, что они никогда не столкнутся со Священным. Едва ли можно придумать что-то более неудобное, ужасающее и нарушающее размеренную жизнь. Это страшно. И профанация здесь – всего лишь способ спастись от непостижимой красоты и ужаса. Конечно, по-настоящему Священное нельзя осквернить. Скорее, наоборот, случайная иерофания разрушит жизнь осквернителя и всю его скверну.

Однако профанация вполне может обеспечить нам такие условия, где мы не будем замечать Священное. Более того, она может создать целую эзотерическую культуру, где побег от подлинности будет новой нормой. Собственно, почему «может»? Это уже есть. Таков весь нью-эйдж и 90% «эзотерики». И с таким объемом профанных знаний, большинство потратит жизнь, так никогда и не поняв глубинной сути.

Теперь поговорим немного о сущности и ощущении Священного. Чтобы представить себе это нечто следует мысленно допустить следующее: вся наша повседневность это, по своей сути, не бытие, а лишенность. То есть вот эти все мировые войны, семейные ценности, патриотизм, социальные движухи и прочее «тапанье хомяка» – бессмысленный шум, ценность которого стремится к нулю.

Иными словами, вся наша повседневность – это не стройные законы мироздания, социума и истории – а пустота, заевшая пластинка небытия, принципиально бессмысленный хаос.

Важный акцент: вся наша повседневность не имеет смысла. Никакого. И вообще не имеет отношения ни к нам, ни к нашей жизни. И единственное, что может этот хаос организовать в подобие осмысленного космоса – иерофания.

Мирча Элиаде определяет иерофанию как прорыв некой смысловой, сакральной оси в этот самый хаос бытия. И когда этот прорыв случился – вещи повседневные вдруг пропитываются смыслом, обретают глубину и переживаются совсем иначе, хотя это и трудно выразить словами.

Это отчасти похоже на преображение мира, когда вы влюблены. Всем наверняка знакомо это чувство, как окружающие события толкают любящих друг другу в объятия, как любящие договаривают друг за другом мысли и независимо друг от друга думают и чувствуют одно и то же. И в этом Тайна.

В сущности, Иерофания это что-то похожее, но с акцентом не на возлюбленного, а на прорыв ощущения смысла в наши обычные дела. А еще это не похоже ни на что, с чем вы раньше сталкивались.

Чтобы более точно дать ощущение Священного – приведу цитату Элиаде: «Независимо от исторического контекста, в котором пребывает homo religiosus, он всегда верит, что существует абсолютная реальность, священное, которое не только возвышается над этим миром, но и проявляется в нем и делает его реальным. Он верит, что жизнь имеет священные истоки и что человеческое существование реализует все ее потенциальные возможности в той мере, в какой оно является религиозным, т.е. участвует в реальном. Боги сотворили человека и Мир, Герои-основатели цивилизаций завершили Творение, а история всех этих божественных и полубожественных деяний заключена в мифах. Воспроизводя в современной жизни событие священной истории, повторяя божественные деяния, человек располагается и удерживается рядом с богами, т. е. в реальном и значащем»

То есть, соприкосновение со Священным или мифическим не просто наделяет бытие смыслом. Оно формирует бытие как таковое. Без него же нас просто нет как субъектов.

Теперь поговорим об отношении Священного с мифическим. Потому что Миф – это базовая единица любых иерофаний и тот самый позвоночник, вокруг которого миф организует бытие.

В нашей реальности, как я уже говорил, слово «миф» выступает в лучшем случае как некая поучительная сказка, а в худшем как синоним слова «ложь».

Для магического же мировоззрения все с точностью до наоборот. Реальность мифа всегда первична по отношению к реальности повседневной. Эту идею следует как минимум держать в голове, а как максимум – прочувствовать. Человек, живущий в мифе, всегда смотрит на повседневные вещи не с точки зрения рациональных причинно-следственных связей, а с символической точки зрения. И не просто смотрит, а активно участвует в смыслообразующих процессах мироздания. Я не просто так говорил, что нужно учиться символическому мышлению, чтобы быть ближе к мифу.

Символическое мышление отличается от рационального в первую очередь тем, что оно оперирует образами, а не причинно-следственными связями. Его логика сложна именно в силу своей контринтуитивности.

Есть что-то странное в том, что Богини просто поспорили о том, кто из них более красива, а в итоге какое-то там яблоко развязало Трояскую Войну. А потом Боги развязали целый драматический батл вокруг возвращения Одиссея домой. Причинно-следственные связи, которые мы видим в мифологии, больше напоминают курьезы, чем «строгие исторические причины» или «смены формаций». И эта логика, на самом деле, объединяет мифы всех народов. Чем архаичнее миф – тем более эта «логика курьеза» очевидна.

Рассмотрим ситуацию под другим углом. Почему мы любим айфоны? Разумному человеку очевидно: из-за удобства, хорошего пиара, экосистемы, качественной камеры и дедушки Стива.

Или же — всё это чушь. И на самом деле мы просто бессознательно хотим быть причастны истории ТОГО САМОГО ЯБЛОКА? Причем здесь неважно это яблоко Раздора или Познания Добра и Зла. Важно то, что такая постановка вопроса в принципе выводит нас из проблематики повседневного к игре сакральных нарративов, управляющих нашей жизнью. Почему мы хотим быть причастны к этой истории? Какое отношение «первородный грех» имеет к нам?

Возможно, потому что где-то внутри нас еще жива память о том, что выходит за пределы нашей жизни. Возможно потому, что человек – это не законченное «нечто», а долгое эхо вечных историй, искаженное и затухающее, но все еще как-то связанное со своим истоком. Или, возможно, мир действительно построен по логике мифа, но мы возвели вавилонскую башню научной рациональности, чтобы не видеть этого.

Юнг называет эти базовые нарративы «архетипами» и помещает их в «коллективное бессознательное» — некое хранилище универсальных архетипов. Причем из учения самого Юнга не всегда понятно – это только паттерны внутри нашей психики или же самостоятельные онтологические единицы.

Как бы там ни было, его талантливый ученик Эрих Нойманн идет дальше. В своем «Происхождении и развитии сознания» он делает весьма смелое заявление: «Мы не должны забывать, что открытие объективного внешнего мира является вторичным явлением, результатом стараний сознания человека понять, с огромными усилиями и помощью инструментов и абстракций современной науки, объект как таковой, независимо от первичной реальности, которой является реальность психики».

Я в данном случае иду еще дальше и вывожу мифическое из контекста «психического». Фактически вслед за Элиаде я считаю Миф не просто «архетипом психики», но базовым паттерном бытия как такового. То есть, всего, что мы говорим, делаем и что вообще с нами происходит. И даже «объективная реальность» как мы ее знаем, в каких-то своих глубинных основах покоится на священном курьезе.

Это понимание в принципе выходит за пределы разделения на «объективное» и «субъективное», на «реальное» и «психическое». Это разделение есть для нас, но его нет для мифа. Поэтому мифическое, будучи верно прожитым, может сшивать воедино наши чувства и реальный мир в причудливую игру отблесков нездешних звёзд.