Ирис как шифр

Я стою и смотрю на цветок ириса. Совершенство его форм вызывает у меня почти боль, ибо в нём я вижу взмах длинного цыганского платья в гипнотическом танце, женское лоно, жаждущее слияния, или контуры непостижимого существа из невозможных миров. Но даже всё это не может исчерпать реальной сущности ириса, которая приглашает тебя в путешествие ещё глубже, сопротивляясь сухому и плоскому определению «Ирис — это…».

Ведь можно вечность перечислять его признаки, но эта вечность никогда не заменит одного лишь мгновения, когда ты касаешься кончиком носа прохладного бархатистого лепестка и вдыхаешь древесный, чуть сладковатый аромат.

Этот аромат напоминает мне о битве при Толбиаке. Король франков Хлодвиг I воззвал к христианскому Богу о помощи в битве, и к нему снизошёл ангел. Вручил королю цветок ириса и сказал: «Этим цветком ты победишь». И король победил. А ирис, более известный как геральдическая лилия, на века стал символом правящих домов Европы. Как и роза, ирис — очень могущественный цветок и требует почтительного к себе отношения.

Но как именно нам почтить этот чудесный цветок? А может быть, это и вовсе не цветок, а нечто иное? Но в какие отношения нам с ним вступить, чтобы это «иное» проступило, не нарушая собственных правил бытия ириса? Ирис, очевидно, сопротивляется редукционистскому познанию, он не хочет быть расчленён на части и признаки. За это он страшно мстит. Заставляет забыть бытие, убивает душу и не даёт видеть вещи такими, какие они есть. В ином случае он даёт способность отличать истинное от ложного, то есть освящает праведную власть. Именно об этом нам говорит легенда о Хлодвиге. И именно на это его свойство следует опереться, чтобы понять: о чём же ирис?

Ирис напоминает нам, что мир реален. Он не сон, не чистая проекция сознания, не «что хочу, то и вижу». Мир сопротивляется вольной трактовке. Если мы летим в космос — то своими глазами видим, как земля отказывается быть плоской. Если мы пьём феназепам и ждём, что он нас взбодрит, — реальность скажет нашим ожиданиям очевидное «нет». Мы воображаем себя богатыми — но почему-то не переносимся от этого на Мальдивы из обшарпанной хрущёвки. Реальность не пускает.

Назовём эту способность реальности сопротивляться надуманным свойствам упором. Упор — это не вещь и не качество. Упор — это факт сопротивления как таковой; то, обо что спотыкается выдумка; то самое «нет», которым реальность отвечает произволу. Упор у всего один и тот же по своей природе, хотя обнаруживает себя всякий раз в разном.

А обнаруживает он себя в свойствах. Разберём на примере ириса такое качество, как цвет: ирис может быть фиолетовым, жёлтым и много каким ещё — это его эмпирическое свойство. И свойств у ириса бесконечно много:

— он неприхотлив к почве,
— он хорошо переносит холод,
— у него очень много расцветок,
— в нём есть ироны,
— пчёлы его любят,
— он высокий,
— он цветёт летом…

Всё это — правда. И в каждом из этих свойств сидит упор: каждое по-своему упирается, отказывает произволу. Нельзя сказать, что ирис пахнет тухлой рыбой или светится в темноте, — реальность возразит. Свойство — это место, где упор себя показывает. Не сам упор, а его отпечаток, точка приложения. Свойство — это точка контакта. В ней реальность одновременно что-то сообщает нам и чему-то отказывает. Одно без другого не бывает.

Но свойство — это ещё не сущность. Свойство — это сырьё. Груда фактов, которая сама по себе ничего не говорит о том, что же такое ирис. Ботанический справочник — всего лишь кладбище мёртвых свойств. Эту ошибку — принять перечень признаков за схваченную суть — в своё время спровоцировал Платон, определив человека как «двуногое животное без перьев». В ответ Диоген Синопский показал ему ощипанного петуха. И это была гениальная демонстрация феноменологии упора: сколько внешних признаков ни складывай, в них нет сути.

Ошибка тут не в самой идее сущности, а в способе к ней подступиться. Целое нельзя сложить из суммы свойств.

Так что же тогда есть сущность? Не одно из свойств и не их совокупность. Сущность — это принцип, по которому именно этот набор упоров держится вместе. То неуловимое, что заставляет неприхотливость, холодостойкость, ироны, любовь пчёл и летнее цветение быть свойствами одного и того же — ириса, а не случайной кучей фактов. Свойства — это место сопротивления реальности. Сущность — это почему она сопротивляется именно так и именно здесь, а не иначе.

Тогда всё встаёт на места. Упор — печать подлинности, само «нет» реальности. Свойства — оттиски этой печати, места, где упор проступает наружу. Но именно сущность — то, что связывает эти оттиски в единый узел, делая их следами одной вещи, а не разрозненными фактами. Мы можем покрасить ромашку в фиолетовый, облить её ароматными иононами и иронами — но даже ребёнок легко отличит этого «Диогенова петуха» от настоящего ириса.

И здесь мы переходим от упора к выявлению сущности. Сущность, как мы уже поняли, не суммируется из свойств. Она не лежит готовой. А значит, чтобы выявить её — её надо разыграть. Но как и из чего её разыгрывать, если вне свойств мы не можем её схватить, а свойств бесконечно много и все правдивы? Быть может, среди них есть всё же какое-то особое? То, что отделяет ирис от не-ириса? Это явно не фиолетовый цвет — фиолетовых цветов великое множество; не любовь пчёл, не зелёный стебель. Даже форма лепестков ничего не гарантирует: геральдический флёр-де-лис, стилизованный ирис, столетиями носит имя «лилии». Что тогда делает ирис ирисом?

Последовательный платоник или западный оккультист ответил бы: у ириса есть готовая сущность-эйдос, где-то «в мире идей» она уже записана — надо лишь узнать её и вписать в таблицу соответствий. Взять хоть Луну в стихии земли: цветок странен формой и изменчив в расцветках, как лунная многоликость. Он женственен и влаголюбив — и при этом неприхотлив, холодостоек, вынослив, будто в нём есть сатурнианская твёрдость корневища. Луна, земля, руна Лагуз — готово. Ирис расписан по регистрам, соотнесён с планетой, стихией, знаком; все они объявлены родственными. Система замкнулась.

Но что делать с его царственностью, с его агрессией? Ирис на Западе — это меч, его листья похожи на клинки. В Японии его так же отождествляли с катаной. Это качество значимое — но его обычно относят к мужской сфере, к Юпитеру или Марсу. Нежный же ирис — про погружение, текучесть, чувственность, про лунную влагу и Лагуз. Как это вяжется с агрессией? Клинок и вода, Марс и Луна — таблица трещит, регистры не сходятся.

И вот здесь мы видим главную загадку сущности. Дело в том, что она не дана нам в чистом виде. К ней нельзя прийти по таблице. Её можно только встретить — и у каждого встреча будет своя, индивидуальная. Сущность — это не найденная и не выдуманная вещь. Это нечто третье. Назовём это разыгранной сущностью.

Здесь надо уточнить. Мы берём груду свойств и упоров и начинаем рассказывать про ирис историю:

— «лист-клинок» — завязка: он воин, он оружие, острая вертикаль, рассекающая воздух.
— «но он влаголюбив, текуч, женствен, лунно-изменчив в расцветках» — драматургический слом: стоп, клинок не бывает мягким, вода не рубит. Линейная логика нарушена, что-то не сходится. Ирис сопротивляется тому, чтобы свести его к грубому железу, и даже королевская власть, символом которой он является, правит не только клинком. Так ирис заявляет, что он сложнее.
— значит, речь идёт о другом клинке — развязка: рождается новый смысл, которого нет в справочнике. Это меч, что рассекает не плоть, а морок; клинок-радуга, мост Ириды-вестницы, Биврёст, режущий грань между небом и землёй. Оружие не войны, а различения — то, чем отсекают истинное от надуманного.

Сущность ириса «случилась» в этой истории. Она не лежала готовой — она проявилась, когда мы связали противоречивые свойства в сюжет. Так сущность ириса проявилась не через логику, а через миф, через драматургию.

Но если у нас нет фактов и единственным проводником в мире сущности является драматургия — кто определяет, какая история об ирисе будет верной, а какая нет? Поэтика. Чувство драмы, нарратива, того, что само «просится» в историю. И здесь появляется один важный момент. Тот, кто пишет поэзию об ирисе, становится соавтором его сущности. Он исследует и одновременно с тем раскрывает свойства этого удивительного цветка. Он не единоличный автор (упоры не дают соврать). Но он и не пассивный переписчик (таблицы-то нет, историю складывает нарратор).

Таким образом, встреча с сущностью всегда будет соавторством. Нечто даёт упор — запрет на некоторые суждения. Автор даёт сюжет, отбор, поэтику. Сущность рождается где-то в зазоре между ирисом и автором. Так, ирис — это шифр, который предлагает себя разгадывать: «Я меч в руках королей, и святая чаша — мечта рыцарей. Я дар ангела и мост на небо». Поэтому у разных людей — разный ирис: другой человек с другой поэтикой свяжет те же свойства в другую живую мелодию, встретит нечто иное.

И оба будут правы — но по-разному глубоки.

Но все ли истории равноценны? Нет. Здесь нужно ввести следующий критерий: вкус. Но вкус не просто как «вкусовщину» или какие-то представления о «красивостях» у нас «в голове». Если сущность разыгрывается как драматическое произведение, а историй можно рассказать много — не значит ли это, что всё равно что писать об ирисе? Нет.

В литературе есть очевидная разница между плохой беллетристикой и классикой. Так же и в оккультизме есть разница между «магическим фастфудом» и настоящей иерофанией. В чём разница? Не в правильности (ирисовой догмы нет). А в ранге, в глубине. И вот это измерение разницы я и зову вкусом.

Вкус — это чутьё на то, попала ли история в упоры сущности. Способность различить: эта фигура вещи — настоящая, необходимая, напряжённая — или это гладкая пустышка, которая промахнулась мимо реального и просто удобно звучит. Хорошая история держит противоречия, а не сглаживает их. В ней ничего нельзя переставить, всё необходимо — она узнаётся — она задевает что-то «настойчиво просящееся», попадает в «архетип». Великие произведения стали таковыми, потому что они назвали то, что все чувствовали, но до них никто не мог назвать. Они высветили упоры уникальным и истинным образом — то есть со вкусом.

Великая история держится во времени (классика живёт тысячи лет, безвкусный бульварный роман, пусть даже популярный, забудут за годы — в подделке нечему звучать).

Безвкусица здесь — не эстетический пустяк, а промах мимо сущности. Плохая фигура не просто «некрасива» — она буквально лжёт о сущности. Она взяла ирис и подсунула вместо него пластмассовый муляж, проигнорировав то подлинное, что в нём упирается и просит быть рассказанным.

И главное здесь — не неэффективность, а фальшь. Не когда что-то «не сработало», а когда рассказчик «оболгал реальное». Таким образом, вкус — это не просто предпочтения, а буквально орган истины. Посредством вкуса мы слышим игру упоров, а через них песню сущности. И поэтому же вкус можно испортить: мир, который награждает за безвкусицу, глушит эту способность слышать.

Таким образом, для вкуса нужен не разум, а способность вслушиваться в то, что ирис (или нечто иное) рассказывает о себе, готовность пропустить его через себя и стать его соавтором и дешифровщиком. Начать сотрудничать с неизвестным и рассказать о цветке верно, а не удобно. Разум глух к упору, ибо вкус говорит языком мифопоэтики, а не логики. Разум будет требовать «докажи, повтори, гарантируй» — а тут ничего нельзя ни доказать, ни гарантировать, можно только услышать и не соврать.