Преступления роз

Посвящаю этот рассказ моей Музе, без критических замечаний и магии которой он был бы куда менее интересен

Старший оперуполномоченный майор Константин Гротов неспешно вошел в секционную. Голубая плитка, пережившая распад СССР, была вся побита и покрыта жирными пятнами, скопившимися за годы работы морга. Краска на массивной батарее под окном наполовину осыпалась, обнажив ржавые потеки на чугунной поверхности. После того как последнее дело Гротова стало достоянием общественности – он и думать ни о чем не мог, кроме как поскорее его закончить. Несмотря на то, что внутри себя он оправдывал эту спешку вниманием прессы, на самом деле, это странное убийство по какой-то причине задевало глубинные струны его души, хотя он никогда бы не признался в этом даже себе.

Дело это, словно не желая быть распутанным, ускользало из его рук. Каждый шаг порождал еще большие вопросы, и заводил дело в тупик или в какие-то абсурдные обстоятельства. Каждая новая версия событий была еще менее логична чем предыдущая, и он никак не мог сложить целостную картину.

Началось все с того, что неделю назад в одном элитных коттеджей Московской Области было обнаружено тело. Такие особняки, некогда принадлежащие олигархам, в изобилии находились рядом с «кольцевой». Они были доверху забиты показной роскошью, резными панелями, мраморными лестницами. Их интерьеры блестели позолоченными ножками стульев и массивными лакированными шкафами. Все это должно было кричать о богатствах владельца. При этом в погоне за показной дороговизной, они были напрочь лишены вкуса. После гибели хозяина, что было частым делом в лихие девяностые, эти огромные дома, как правило, оставались в наследство их женам и сдавались в аренду под свадьбы или корпоративы.

В наше время подобные убийства были следствием редких и достаточно обыденных «разборок». Обычно они были до скучного прозрачны и не представляли особой проблемы для следствия. Однако последний случай был исключением. Тело принадлежало важному человеку из политических кругов, а хозяйка дома в этот момент была в отъезде и никому дом не сдавала. Когда полиция сообщила ей о произошедшем по телефону, она была очень удивлена тому, что столь важный покойник вдруг оказался в ее доме. 

Осложняло дело и то, что это не было обычным убийством. Тело жертвы было полностью обескровлено, а комната наполнена неимоверным количеством белых роз, которые чья-то рука с маниакальной тщательностью пыталась окрасить кровью в алый цвет.

Ритуальное Убийство? Самоубийство? Или несчастный случай во время каких-то изощренных любовных утех? Майор весь день пытался сложить детали картины, но каждая из этих версий по разным причинам выглядела нереалистично, и он был уже близок к тому, чтобы признать свое поражение. Гротов очень надеялся получить ответы из данных экспертизы в стареньком областном морге.

В его ноздри ударил запах реактивов, формалина и чего-то пряно-цветочного, уже начинающего подгнивать, но все еще не лишенного какой-то самобытной органической притягательности. Правда через секунду он понял, что разум обманул его и это был всего лишь дешевый ароматизатор чая в пакетиках, смешавшийся с витающими в воздухе химикатами.

—  Игнатич! – крикнул Гротов

—  Ау! Заходи – раздался голос откуда-то из соседнего помещения. Майор, слегка пригнув голову, прошел в невысокий проход. Несколько шагов наощупь через темный коридор, и он оказался на кухне, где сидел хозяин лаборатории. Эксперт-криминалист Николай Игнатьевич Мелентьев беззаботно прихлебывал ту самую пакетированную гадость – Садись, чаю? – криминалист любезно подвинул Гротову плохо вымытую от налета фарфоровую чашку со сколами и зеленой надписью «Владимир». На мгновенье майору показалось, что пятна чайного налета внутри чашки и пятна на стенах секционной имеют одну природу. От этого ощущения на него неожиданно накатил приступ тошноты. Пытаясь справиться с ним, Гротов тряхнул головой, отказываясь. Сглотнув сладковатую слюну, и сделав глубокий вдох, он, наконец, овладел собой и перешел к делу.

— Итак, что там с нашим миллионом белых роз? – шутка получилась плоская и глупая, но она позволила Константину хотя бы немного отвлечься от странного тошнотворного чувства, которое не торопилось отступать.

—  Слушай, Гротов… – пожилой криминалист сделал паузу, – Ты вот веришь в такое: всю жизнь занимаешься чем-то мерзким, но объяснимым и даже банальным: маньяки, бытовое насилие, преступления мигрантов, а в один прекрасный момент, когда ты уже вроде бы и жизнь пожил и девяностые видел, и опыт имеешь – но вдруг случается что-то, выходящее за рамки обычных преступлений? У тебя вот такое было?

—  Давай по существу. Что ты накопал? – Устало отмахнулся майор. Меньше всего ему сейчас хотелось слушать сказки и философствования.

—  Ну ладно, – Игнатьевич, все еще, как будто нарочно медля начать рассказ, задумчиво почесал седину – Сколько-нибудь внятных следов убийцы мы не обнаружили. Там явно кто-то был. Но всё было сделано столь чисто, что мы не нашли даже генетического материала.

— Невозможно. Может быть, плохо искали? Давай все подробности.

—  Ты знаешь, как ребята работают. Потерпевший был не последним человеком. Там перерыли каждый миллиметр. Я обнаружил много странностей, но картину из них сложить не могу. Итак, что мы имеем по цветам. Их с необычайной тщательностью пытались покрасить кровью в алый цвет. Причем каждый лепесток, изнутри и снаружи. С таким количеством роз это, наверное, заняло уйму времени. Но делали это сначала руки жертвы, а потом, видимо, руки убийцы. Убийца явно был в перчатках, но тут есть одна странность.

—  Так? Ты хотя бы понял, что за перчатки? – Майору стало любопытно.

—  Первая странность в том, что, не оставив даже намека на генетический материал, убийца будто бы не пытался скрыть следы своего присутствия. Вторая: обычно от подобных перчаток остаются микрочастицы материала. А здесь как будто бы их вовсе не было, или они были очень тонкие. Следы явно говорят, что пальцы были женские, хотя без отпечатков не сказать точнее. А микрочастиц нет. Никаких. Почти. Но вот это «почти» прозвучит настолько бредово, что я его не смог даже в протокол вписать.

—  Да говори уже. Что же там такое странное? Плевать на протокол, мне нужны любые зацепки – Константина начало раздражать то, что криминалист все еще старался «обтечь» самое главное.

—  Ты не серчай. —  Наконец Игнатьевич сдался – Я бы и сам себя признал психом, да проверял не в одиночку. Следы перчаток были. Только вот объяснить это иначе, чем то, что перчатки были сшиты из свежих лепестков роз, я не могу. И розы эти очень необычные – Игнатьевич задумчиво отхлебнул уже остывающий чай и продолжил – С точки зрения криминалистики выходит так, что эээ.. Лепестки касались лепестков! Но меня озадачил тот факт, что процессы ферментации в следах «перчаток» начались позже, чем в лепестках роз, разбросанных по комнате. То есть, наш убийца сначала купил множество роз, затем взял еще более свежие розы другого сорта и каким-то непонятным образом быстро сделал из них перчатки. Но эта моя теория никак не билась со временем убийства и покупки. Да и сшить перчатки из столь хрупкого материала – это нечто на грани безумия. И так, чтобы не оставить ни следа в доме за столь короткий срок… Тут было явно что-то не то.

— И что мы имеем? Какой все-таки вывод? – в голову майора начало закрадываться мрачное предчувствие, что убийца играет с ним в какую-то очень странную игру и вся эта история – показательное выступление.

— Подожди. Я не закончил – криминалист снова отхлебнул из чашки, – Окончательно запутавшись я обратился к ребятам из ботанического. У них и аппаратура поновее и в цветах они разбираются. Я предположил, что перчатки были как-то химически обработаны. Ну знаешь вроде как ставят цветы в подкрашенную воду, и она дает им цвет? Только здесь, к примеру ввели какой-то стабилизатор. Но нет, состав клеток, жидкостей и эфиромасличных остатков, которые они смогли разобрать на своей шайтан-машине вполне себе характерен для цветка: таблитчатый эпителий, цитронеллол, гераниол и все такое… Правда ребята всполошились, потому что 10% состава этих лепестков были совершенно немыслимые для розы соединения. Опять же, это точно не было стабилизатором. Все соединения вполне себе ароматические и с точки зрения биохимии они вполне гармонично смотрелись в общей картине. Только они не изучены и в розе не встречаются. Мне объяснили, что роза в целом не до конца исследована. Но в известных сортах неизвестен один, может быть два процента. Но никак не десять! – Гротов видел, как у Игнатьевича загорелись глаза, когда он рассказывал это. Это был азарт человека, который столкнулся с доселе неведомой загадкой. Но под конец голос его стал тише, а взгляд потух… – Слушай, майор. Это какая-то чертовщина. Причем на таком уровне, где ты ее никак не ожидаешь.

—  То есть убийца химик и селекционер с оборудованием высшего класса, который специально годами выводил какой-то особый сорт роз для преступления?

—  Разные сорта роз отличаются химическим составом. Но это тот же плюс-минус состав, только в разных соотношениях. Здесь мы имеем нечто принципиально иное. Как если бы обычную земную розу скрестили с чем-то… инопланетным? Или это какой-то неизвестный науке эндемик? Я не знаю, не спрашивай. И уж тем более не знаю, кто может обладать такими ресурсами.

—  Ну, если так предположить, то наш покойный тоже был птицей высокого полета… – Гротов задумчиво перебирал версии в голове. Он почувствовал, как вспотел лоб. Ему стало жарко и душно, дурнота все еще не отпускала.

—  Если хочешь мое мнение – тут полёт явно куда выше нашей птички. Я бы на твоем месте передал это ФСБ и пусть они там разбираются со всеми этими шпионскими историями.

Больше ничего Игнатьевич рассказать не мог. Константин вышел из морга. Немного отдышался и осознал, что очередная попытка бросить курить провалилась. Дойдя до очередной табачки он взял пачку «Данхилл». Сделав несколько затяжек, он почувствовал, что успокаивается. Ему очень не хотелось терять последнюю нить, связующую его с реальностью, поэтому майор упорно держался за версию, что предполагаемый убийца специально подбросил химикам ребус чтобы запутать следствие. И скорее всего весь этот спектакль был пусть и талантливой, но подделкой. Однако организация такого спектакля всегда предполагала задействование большого количества ресурсов. А значит убийца просто не мог не оставить зацепок. Копать нужно с другой стороны. Но с какой?

Темнело. Затянутое тяжелыми тучами небо словно бы на пару часов раньше обычного ускоряло наступление сумерек. Накрапывал небольшой дождь. На сегодня у майора не было больше дел. Сев в метро, он пытался сопоставить факты. Что если тут действительно была какая-то высокая политика? Но в ФСБ не дураки сидят, они бы первые приехали на место, а тут выходило, что им это дело и не особо интересно. Наиболее правдоподобной версией была идея личной мести. Тщательно продуманной, маниакальной и даже ритуализированной. Но кто и почему мстил среднему областному чиновнику? Нужно было изучить его биографию, опросить цветочные базы, где была закупка такой большой партии цветов. Еще Гротов интуитивно чувствовал, что нелишне будет пообщаться с хозяйкой дома, где произошло преступление. Формально у следствия к ней нет вопросов, но в таком сложном деле вопросы есть ко всем.

Думая об этом, он не заметил, как добрался до дома, зашел в подъезд и поднялся на лифте. Вечер был еще не поздний, однако майор почувствовал ужасную усталость. Войдя в квартиру, он едва успел скинуть с себя одежду, упал на кровать и тут же провалился в сон.

Сон, был тягучим и кровавым. Константину казалось, что он оказался в роще хищных белых роз. Пытаясь продираться через них, он царапал кожу и рвал одежду, но это только больше подхлестывало его выбраться. Не обращая внимания на царапины, он яростно отбивался от шипастых ветвей и шел вперед. В какой-то момент образы смешались в какой-то странный бархатистый калейдоскоп шипов, лепестков и боли. И вот он уже не помнил кто он и зачем. Он шел на голос, который звал его за собой. Чужой и незнакомый, но одновременно с тем взывающий к чему-то глубинному внутри него. К чему-то, о чем он хотел бы навсегда забыть. Зов был манящий и в то же время пробирающий холодом изнутри.

С этим ощущением холода он и проснулся. Вечером он забыл закрыть окно, и видимо ночью ветер ветра распахнул его настежь. Закутавшись поплотнее в плед, он подошел к окну и захлопнул створку. На мгновенье Константину показалось, что по комнате пронесся нежный розовый аромат. Или это было остаточное сновидение?..

*******

На следующий день в отделе он раздал распоряжение обследовать ближайшие цветочные базы, сам же сел изучать личное дело погибшего. Гротов чувствовал себя разбитым и не выспавшимся. Глаза слезились и болели. Третья кружка вместо бодрости вызывала тошноту и неприятную нервозность.  

Досье убитого было необычайно, даже подозрительно скучным. Идеальный чиновник: «Не был, не состоял, не привлекался», даже взятки не брал. Родственники в основном чисты. Удивительно. Внимание его привлек тот факт, что его брат владел сельскохозяйственными угодьями под Краснодаром. И выращивались там розы, которые потом шли на производство эфирных масел. «Опять розы?» – устало подумал Гротов. Однако это было кое-что. Открыв базу, он быстро нашел нужный номер. Взял трубку, набрал цифры.

—  Александр?

—  Да, я слушаю? – низкий мужской голос на том конце трубки звучал спокойно и даже как будто умиротворенно.

—  Следователь Гротов. Я веду дело вашего покойного брата. Могу ли я встретиться с вами, чтобы задать несколько вопросов?

—  Конечно. В связи со смертью брата я пока в Москве. Сможете подъехать сегодня к четырем на Дербеневскую?..

Насильно заставив себя допить бесполезный кофе, и выбросив пластиковый стаканчик, Константин подошел к шкафу. Он достал из папки несколько файлов с бумагой. Химическая экспертиза найденных цветочных образцов и следов убийцы. Это явно как-то связано с родственными связями покойного. Майор аккуратно положил листы в портфель и вышел из отдела.

На улице ярко светило солнце, однако воздух был куда холоднее, чем вчера. Ночью были заморозки. Ощущалось приближение зимы. Гротов надел шапку и спрятал руки в карманы шерстяного пальто. Где-то на дне кармана он нащупал пачку сигарет. Закурил. Горьковатый дым проник в его легкие, вызывая облегчение и легкое головокружение, которое через минуту прошло без следа. Это дело вызывало в нем странное волнение, как будто он ворошил какую-то очень старую рану, его собственную, но и принадлежавшую чему-то куда большему, чем мог себе представить обычный человек. Поклявшись себе нормально выспаться ночью, Константин двинулся в сторону метро. Центр Москвы только начинал оживать, час пик был еще впереди, поэтому доехать до Павелецкой не составило проблем.

Почему розы? Может быть, он отобрал чей-то бизнес, и кто-то ему мстил таким изощренным образом? Нет, слишком просто. Тут явно что-то другое. Обычная месть не объясняет «химического театра».

Вскоре Гротов прибыл по указанному Александром адресу. Старое пятиэтажное здание, арендуемое под офисы. Новенькая металлическая дверь. В коридорах недавно был сделан недорогой косметический ремонт. Разные двери с вывесками, принадлежавшие маленьким предприятиям: ремонт оргтехники, выпуск электронных подписей, риэлторский офис… Наконец он нашел офис 156. Дверь была без вывески. Постучал трижды. «Войдите» – прозвучал уже знакомый спокойный голос.

Внутри обстановка была такая же скромная, как и снаружи. Пастельно-бежевые стены, светодиодное освещение, недорогая офисная мебель в виде шкафа и стола с небольшим черным монитором. Единственным необычным элементом атмосферы был маленький “красный угол” из трех простых иконок. В кресле из искусственной кожи сидел человек. Он был невысокого роста. Черные волосы и борода, тронутые сединой, а также темные глаза выдавали в нем южное происхождение. Однако в целом это был довольно непримечательный русский человек лет пятидесяти.

—  Присаживайтесь — он кивком указал на стул возле своего рабочего места. Гротов сел, а мужчина продолжил, — Когда я узнал подробности смерти моего брата, сразу понял, что ко мне придут и будут задавать вопросы про связь с розами. К сожалению, я мало чем смогу вам помочь.

—  Может быть и не так мало, как вы думаете – сказал майор, доставая из портфеля бумаги, — Это химический анализ найденных на месте преступления цветов. Похожи ли они на те, что выращивают у вас?

—  Сразу вас разочарую – сказал Александр, беря бумаги, – Мы выращиваем дамасские розы, и они ближе к обычному шиповнику, чем к декоративным цветам, которые вы нашли на месте преступления…

—  И все же… Посмотрите на вторую бумагу. Там остатки цветов явно другого сорта. Может быть, вы знаете о нем что-то? – Перелистнув страницу, Александр несколько секунд изучал документ, а затем нахмурился.

— Это какой-то бред. Таких роз не бывает в природе.

—  Вы уверены?

— Я занимаюсь розами и их производными много лет. Там быть не может соединений хлора.

— Может быть это какой-то особый сорт или эндемик? Хотя бы чисто гипотетически, скажите как специалист.

— Любой цветовод знает, что хлор чрезвычайно вреден для роз. —  Александр вздохнул — Никакой эндемик не может нарушать базовых законов эволюционной биологии. А у вас в бумагах, либо какая-то ошибка, либо…

— Либо?

— Либо кто-то специально организовал химическую мистификацию, хотя я и не понимаю, как это технически возможно.

— Но если это мистификация и ее цель – показать нам нечто, то что вы могли бы прочесть в этом послании? Чисто как специалист в химии цветов, — Гротов с любопытством посмотрел на собеседника, ожидая его реакции.

— Ваши подозрения в мой адрес ожидаемы…

— А с чего вы взяли, что я вас подозреваю? — Не то, чтобы у майора была задача вывести Александра на чистую воду или выбить из него какие-то случайные признания, нет. Это была своего рода профессиональная деформация. Пока виновный не найден – потенциально виновны все.

— Давайте без этих игр. Я прекрасно знаю, как работают наши доблестные органы, — Александр, позволив себе некоторый сарказм, однако в целом оставался все так же спокоен. Гротову показалось, что смерть брата его волновала куда больше собственной судьбы. Нет, Александр тут мог быть как-то замешан, но он точно не убийца.

— Ну хорошо, — кивнул майор, — И все же, какой смысл всего этого спектакля с хлором мог бы быть по-вашему?

— Тогда волк будет жить близ ягненка, рядом лягут барс и козленок, друг подле друга будут теленок, и лев, и тучный скот, а дитя малое поведет их на пастбище… — горько усмехнулся Александр, — Евангелие от Иоанна. Как я уже сказал, для живой розы хлор губителен. Однако в парфюмерии ситуация обратная. Существует всего одно ароматическое соединение, содержащее хлор и оно, напротив, призвано продлевать жизнь аромату розы. Если убийца и хотел что-то этим сказать, то только то, что его розы были выращены в раю, где химические элементы не враждуют друг с другом, образовывая своего рода идеальную материю, еще не тронутую грехопадением, — Продолжая изучать бумаги, Александр нахмурился, — Но если отбросить домыслы и оперировать фактами, то тут слишком много странностей, которые я, честно, не понимаю. Скажите, вы точно уверены в ваших экспертах?

— Абсолютно уверен. —  Отрезал Гротов.

— Если есть сомнения в земном происхождении моих роз – могу прислать вам образцы на экспертизу, сами все увидите.

— Хорошо. Скажите, ваш брат имел какое-то отношение к этому бизнесу, к розам? Допустим, кто-то ему мстит, в связи с этой сферой. Что вы думаете на этот счет? —  Майора вновь начало грызть ощущение, что и здесь он попал в тупик. Невозможно все так подстроить, чтобы каждая ниточка ускользала. Но пока все было именно так. Он что-то не учел. Но что?.. В сердце начала рождаться смутная тревога.

— Знаете, сейчас уже нет смысла это скрывать – На мгновение Александр задумался, — Да. Имел. Весь этот бизнес был его идеей. Он любил розы с самого детства, покойная матушка шутила, что родила его в розовых кустах. Уж не знаю теперь, что и думать об этом. Но когда он пошел на госслужбу, то полностью передал мне управление и приезжал раз в год на неделю полюбоваться на цветы, послушать об урожае, но не более того. Даже доход от предприятия его не интересовал.

— А вы замечали какие-нибудь странности в его поведении? Может быть что-то необычное, ненормальное? Все что угодно, странные организации, сексуальные предпочтения. — Майор все еще не оставлял надежду накопать хоть что-то.

— Вы знаете, Лёха был абсолютно нормальным в этом плане. – Задумчиво теребя бороду, Александр несколько секунд помедлил, затем, словно соглашаясь с чем-то внутри себя, едва заметно кивнул и продолжил, — Вспоминается только один случай. Еще школьником он себе шип от куста шиповника загнал под ноготь. Обычно это царапина, но ему не повезло и Леха чуть не помер от заражения крови. В бреду он все звал кого-то, мы так и не поняли кого. Но откачали, слава богу. А так никаких странностей. Вряд ли это вам поможет, но вы просили любые догадки. Я и сам хочу понять, что убило моего брата.

Попрощавшись и выйдя из здания Гротов, понял, что задержался. Он опаздывал на встречу с хозяйкой дома, которая уже вернулась в Москву. Встреча была назначена неподалеку на Сретенке, в баре «Мартинез». Он бы предпочел встретиться в более официальной обстановке, но потом решил, что это ему на руку и, как знать, может быть, подвыпившая женщина сможет ему поведать чуть больше?

Бегом он пробежал почти километр до Павелецкой, запрыгнул в уже закрывающиеся двери поезда и только там смог позволить себе небольшую передышку.

От сретенского бульвара до бара было совсем недалеко, Гротов шел быстрым шагом, но, как назло, на его пути встала ограда из стальных листов, ограничивающая зону ремонта дороги. Выругавшись, он огляделся. Забор установили крайне неудобно, так, что он перегородил буквально весь бульвар. Проще всего было перейти через дорогу и сделать небольшой крюк через Рыбников переулок. Однако не успел он осознать этот момент, как вдруг увидел узкий лаз. Придется лезть через кусты, но это поможет не потерять время. Злясь на себя из-за собственной непунктуальности, он решил срезать путь таким образом.

Втиснувшись между стальным листом забора и какими-то пластиковыми кабинами, он боком стал двигаться. Движение затрудняли торчащие между кабинами ветви шиповника, которые больно царапали кожу и драли одежду. На мгновенье Константин остановился. На него резко нахлынули воспоминания о сне в последнюю ночь и на какую-то секунду его затопил странный первобытный ужас. Ощущение, когда границы между сном и явью, собой и чем-то иным размываются до неузнаваемости. Одной секунды этого соприкосновения было достаточно, чтобы окончательно потерять самоконтроль и рвануться прочь из этого лаза. Узкие стены душили его, он боролся с ними и шипастыми ветвями как безумный.

Наконец он выскользнул из лаза. Все еще охваченный ужасом, он обернулся, чтобы отцепить впившуюся в руку последнюю шипастую ветвь, как вдруг увидел прямо на ней большой розовый цветок. В спешке и панике он не заметил, как его нога наступила на скользкий камень, еще через мгновенье он понял, что летит на землю, удар головой и провал в темноту…

Когда он очнулся, телефон настойчиво вибрировал в кармане от приходящих сообщений. Первые несколько секунд Константин не понимал, где он находится, однако постепенно сознание возвращалась, а пятна в глазах приобретали очертания сумеречной Москвы.

Голова все еще гудела от удара, однако полицейская подготовка не прошла даром, и он довольно быстро поднялся на ноги. Вспомнив вдруг про розовый цветок, он обернулся. Из темной ниши зловеще торчали шипастые ветви. Ни цветов, ни листьев на них не было и быть не могло в середине ноября. Достав телефон из кармана, он увидел несколько ненужных писем на электронную почту и сообщение в мессенджере от хозяйки дома: «Я ждала вас более часа, но вы так и не пришли. С вашей стороны это было очень невежливо. Варда».

Гротов взглянул на часы. Половина девятого. «Я пролежал почти два часа?» – промелькнула мысль. Отряхивая грязь с одежды, он медленно двинулся в сторону бара. На ходу он пытался написать Варде причину, почему не смог встретиться. Но все, что приходило ему в голову звучало очень глупо, поэтому он ограничился суховатым извинением и «у меня были проблемы». Через несколько минут прилетело ответное: «Я вас прощаю. Встретимся завтра. Приходите туда, где все началось».

Почувствовав себя полным идиотом, Гротов окончательно решил, что остаток вечера он утопит на дне стакана.

*******

Утром следующего дня майор сидел в отделении и пытался свести имеющиеся факты. Однако выстраиваемые версии все так же рушились одна за другой. Он не продвинулся ни на йоту. Его помощник собрал информацию с цветочных баз, но оказалось, что ни одна из них не продавала такого количества белых роз, какое нашли на месте преступления. Камеры не заметили ничего подозрительного. Совершенно непонятно, как сотни свежих цветов тайно попали в закрытое помещение. И как это увязывалось с химическими аномалиями? Интуитивно Константин ощущал, что связь покойного Алексея с розами была куда глубже, чем допускать его рациональный ум. Но ни одного внятного факта, который мог бы указать на криминал здесь не было. Предположить сознательно нечто большее ему мешал незримый глубинный ужас. Гротов не ощущал этого ужаса только потому, что вся его психика состояла из бесконечных стен, которые он начал воздвигать еще в раннем детстве. Но что было за этими стенами, когда он начал их строить? Почему он начал их строить? Кто или что заложило их первый камень? Не думать об этом было одним из его базовых рефлексов. Одним из важнейших правил игры, по которым играла его личность. Дерни за эту нить – и что останется от майора Константина Гротова?

Поэтому даже на грани распада он продолжал мыслить категориями обыденности. Картина сложится, как только он поговорит с хозяйкой дома. Если ничего не объясняло происходящее – это повышало вероятность, что всё объяснит следующий паззл этой головоломки. Так думал Гротов. У Варды было абсолютное алиби и никаких намеков на ее причастность к этому убийству, но он не мог отделаться от ощущения ее тени, стоявшей над происходящим. И если бы из имеющихся фактов сложилось бы хоть жалкое подобие другой картины. Пусть недостоверное, путь шитое белыми нитками, он бы никогда не поехал в тот чертов особняк. Но логические противоречия были слишком очевидны даже для самого изощренного самообмана. Майор оказался в экзистенциальном тупике, где с одной стороны ложь, окончательно разрывающая его связь с реальностью, а с другой – правда, подрывающая сами ее основы.

В этой ситуации он не придумал ничего лучше, как отложить окончательные выводы на завтра. Решив так, Гротов почувствовал, что странное чувство тошноты немного отпустило. Он стал собираться в особняк. Телефон завибрировал в кармане. Сообщение от брата, погибшего: «Вспомнил еще одно… Когда Лёша болел. Я вспомнил, что он звал кого-то толи Вара, толи Варда…» – прочитав это, Константин вновь почувствовал, как пол уходит у него из-под ног, а в груди медленно растекается странное тягучее чувство того, что точка невозврата пройдена. Не в силах стоять, он опустился на рабочее кресло: «В каком году это было?» – написал он Александру через пару минут. «Примерно, когда Союз распался, 90-91» – отвечал тот.

Посмотрев данные Варды, Гротов понял, что в этот момент ей было всего 3-4 годика. И либо она лжет о своем возрасте, либо там была другая Варда, либо она в сговоре с братом погибшего, и они вдвоем создавали Константину ложную картину происходящего. Последняя версия могла бы выглядеть наиболее правдоподобной, если бы она не противоречила всем тем фактам, которые были на руках у полиции. Никакой связи между Вардой и братом погибшего не было. У обоих алиби на момент смерти Алексея и, главное, абсолютно никакого внятного мотива. 

Только что побежденное ощущение потери связи с реальностью вернулось. Еще полчаса Гротов пытался успокоить себя, бесконечно бормоча: «Совпадение, это совпадение, совпадение…». В какой-то момент, он все же совладал с собой.

Выйдя на свежий воздух и закурив, он немного успокоился. Окончательно сопоставить всё он сможет когда-нибудь в другой раз, когда на руках будут абсолютно все факты. Сейчас же следовало сосредоточиться на текущем.

Дорога до особняка заняла некоторое время, однако на сей раз прошла без приключений. Сидя в трясущемся автобусе, Гротов наблюдал как сумерки опускаются на поля, леса и проносящиеся мимо богатые дачные поселки.

Он уже был в этом доме в самом начале расследования. Огромная кирпичная махина из трех этажей мрачно возвышалась над небольшими деревянными домиками поселка. Он позвонил в дверь. Где-то внутри мелодично зазвенели колокольчики. Прошла минута. Он позвонил снова. И снова ничего. Когда он поднес руку к звонку в третий раз, замок щелкнул, и тяжелая дверь бесшумно открылась.

Впервые он увидел Варду. Перед ним стояла женщина, возраст которой было очень трудно определить. Константин почувствовал сильный аромат сладкой бальзамической розы. В этом аромате было что-то винное, фруктовое, свежее и одновременно погружающее в какие-то горько-смолистые глубины.

Внешность ее сочетала красоту прямых линий запада и витиеватых форм востока. Высокая кожаная юбка едва закрывала колени и подчеркивала тонкую талию. Красная рубашка и обманчиво простые украшения. Они, как чувствовал Гротов, стоили целое состояние. Ее образ, однако, не выглядел пошло. Он тонко балансировал на грани классики и сексуальности. Удивительно в ней было и то, что кожа ее была слишком свежа и бархатиста для ее лет, а в черных миндалевидных глазах, наоборот было что-то древнее и выходящее за грань восприятия нормального человека. Казалось, если в них смотреть достаточно долго, то все искусственные конструкты личности начнут рассыпаться, обнажая что-то, что уже не имеет ничего общего с человеческим «я». Впрочем, архитекторы человеческой природы позаботились и об этом, создав инстинкт самосохранения. Повинуясь ему, Константин опустил взгляд:

— Варда? — спросил он, продолжая глядеть в пол

— Это я. Проходите, — Женщина поманила его за собой в полумрак коридора — Обувь можно не снимать, — добавила она, увидев, как он ищет глазами тапочки.

Гротов прошел в гостиную. Он вновь поразился богатству обстановки и тому, как неуместно оно выглядело. Резные деревянные панели на лестнице отсылали к стилю ар-нуво, тогда как сам зал был оформлен в классическом стиле. Тут и там на глаза попадалось то зеркало в стиле хай-тек, то готический канделябр. Величие и нелепость сильно контрастировали с обликом хозяйки, которая, напротив, выглядела очень целостно и естественно. Характерной чертой обстановки было огромное количество свечей. Хозяйка явно была неравнодушна к ним. Они стояли на столе, на полках и даже на полу возле большого декоративного камина. Лестница, ведущая на верхние этажи так же, была уставлена свечами. Искусственное освещение отсутствовало, из-за чего многие детали помещения терялись в тенях. Заметив, как он разглядывает свечи, Варда пояснила: — Я не люблю искусственный свет. В свете пламени вещи предстают такими, какие они есть. — Жестом она пригласила его сесть за стол. — Хотите выпить?

— Благодарю, воздержусь. У меня к вам несколько вопросов по поводу убийства. — начал Константин, присев на тяжелый деревянный стул. Он старался не смотреть в ее глаза, задерживая взгляд то на своих руках, то на ее бокале, то осматривая интерьер.

— И я дам вам ответы — спокойно сказала Варда, наполняя свой бокал алой жидкостью, — Но есть одно условие — добавила она.

— Торгуетесь со следствием? — удивился Гротов, облокачиваясь на стол. От странного блеска ее кожи и аромата духов реальность немного плыла.

— Разве вы не хотите получить наиболее полные ответы? — она подняла бровь, — К тому же, вчера вы меня расстроили тем, что не пришли на встречу… — Она слегка поджала маленькие губы, выражая недовольство.

— Хорошо, если это поможет выстроить диалог. — Гротов понимал, что, соглашаясь на это, он нарушает все правила и протоколы, но, в конце концов умение играть в эти игры было особенностью его профессии.

— Вы когда-нибудь любили? — спросила Варда. Вопрос удивил Гротова. Однако в нем не было ни игры, ни кокетства. Она была абсолютно серьезна и с самого начала вела себя не так, как женщина, которая хочет кого-то соблазнить.

— Не знаю. Когда-то, наверное, да… — Гротов вдруг задумался о том, что не понимает, что значит слово «любить». Он был с женщинами, он привязывался, состоял в отношениях. Но то, каким тоном она произнесла слово «любили» – здесь было что-то совсем другое. Варда с любопытством наблюдала за ним, за его реакцией, словно бы читая его мысли и чувства — Мне кажется нет, не любил —зачем-то выдавил он из себя правду. Этот вопрос и то, как он был поставлен, к каким глубинам в нем взывал, на мгновение задел какую-то струнку его души, но майор быстро совладал с собой.

— Ваша очередь задавать вопрос. — улыбнулась она, слегка пригубив вино.

— Свидетели утверждают, что вы были знакомы с жертвой и достаточно давно. Это правда? Что между вами было?

— Он любил розы. С самого начала… Поэтому я была рядом с ним, — Она выдержала долгую паузу и у майора почему-то возникло ощущение, что она сейчас во всем признается, однако она не оправдала его ожиданий — Но я была и с вами рядом в последние дни. Вы так интересуетесь розами, с такой страстью тянетесь к ним. Вы почти прикоснулись к главной тайне Розы. Осталось лишь открыться ей… — Константин молча слушал ее слова и пытался себя убедить в том, что она больна. Однако если Александр был прав в своей версии про розы “из рая”, то это было еще одной частью спектакля.
— Вы следили за мной? — Именно так Гротов понял слова Варды о том, что она была рядом.

— По правилам теперь моя очередь задавать вопрос…

— Вы не ответили нормально на мой вопрос. — Константин начинал злиться. Диалог выглядел максимально странно и не информативно, —   И нет, кажется, я ненавижу розы! — в сердцах воскликнул он, не сумев сдержать эмоции.

— Это неправда. Разве всё, что вы делали последнюю неделю, было актом ненависти? — Этот странный, как будто бы неуместный вопрос вернул Гротова к тому, что он пытался подавить и задушить в себе с самого начала расследования. Что-то волнующее и глубоко интимное было в этом деле. Что-то бесконечно далекое от “служебного долга”, нежелательного внимания прессы и иных формальностей, которыми он оправдывал свое рвение… Нет, это бред. Он просто хотел быстрее закрыть это чертово дело. — Хотите я покажу вам какую красоту родила его любовь? — Вдруг предложила Варда, понимаясь со стула. И вновь она была абсолютно серьезна — Пойдемте же! — Позвала она Гротова, подходя по лестнице. Через несколько секунд он осознал, что они идут в ту злополучную спальню, где произошло преступление. Ему стало жутко. Ни в чем она не выдала свою причастность, но в то же время вся эта история каким-то образом закручивалась вокруг нее. Ее духи, ее образ, связь покойного с розами, вопросы и намеки, а также детали убийства – все говорило об этом. Даже ее удивительные глаза и его, Гротова, сны. Но при этом ни один реальный факт не свидетельствовал о ее реальной причастности.

Комната, в которой произошло преступление была опечатана до окончания следствия. Кроме тела и нескольких цветков, взятых на экспертизу, полицейские оставили все нетронутым. Он ожидал увидеть груду гниющих и высохших цветов, однако, когда Варда открыла дверь – майор не поверил своим глазам.

Всю комнату, кровать, мебель и резной балдахин оплетали прекрасные густо-алые розы. Лепестки их блестели в свете свечей, переливаясь невозможными оттенками и словно бы сами светились изнутри. Шипастые ветви свисали с потолка. Они были повсюду. Бутоны были необычайно огромными, а аромат их был значительно сильнее запаха обычных роз. Он, смешиваясь с ее духами, отличался, как показалось майору, на те самые «десять процентов», которые нашла экспертиза в эфиромасличных остатках.

Он вошел внутрь и пораженно осмотрелся. Варда молча прошла за ним.

— Здесь нельзя ничего было трогать до окончания следствия! — воскликнул он, поворачиваясь к ней. Эта фраза, прозвучав глухо и нелепо, потонула в розовом аромате, словно бы каждая произнесенная буква разом утратила свой смысл и рассыпалась на бессмысленные палки и крючки.

— Когда-то все розы были белыми. Неполными, — тихо произнесла она, но ее слова, наоборот, словно бы черпали силы в пьянящем аромате, — Я сочетала кровь и цветок. Посмотри же. Что кроме любви может родить такую красоту? — Каждая роза в комнате наполняла слова Варды каким-то своим особым оттенком смысла. На секунду Гротов почувствовал, как будто эти смыслы входят в него, задавая вопрос к самому его существу, раскрывая все неведомые ему грани какой-то иной нездешней любви. Другие же, превосходя человеческое естество вопрошали о любви, преодолевающей условности жизни и смерти. Третьи пытались создать в его сознании мостик между понятиями «роза» и «любовь», размывая сами основы восприятия обычных явлений в его разуме. Все события, произошедшие с ним за время расследования. Каждый мимолетный аромат, каждая случайно встреченная в метро роза – все сложилось в целостную историю любви, частью которой был он сам. Варда говорила с ним. Но не словами, а этими странными его ощущениями. ЧТО. ОНА. ТАКОЕ. В ужасе он отбросил наваждение.

— Это вы его убили! — Константин бросил ей обвинение прямо в лицо. Теперь он не сомневался. Он знал, что перед ним стоит не просто убийца, но кошмарное нечто, которому нет места нигде. Он чувствовал: если допустить само существование этого – оно продолжит задавать вопросы. И вопросы эти хуже любых ответов, любых признаний, ибо они поставят под вопрос само его бытие, сделают с ним что-то немыслимое. Эта женщина каким-то образом была едина с цветами, с убийством, с его, майора Гротова кошмарными снами и глубинными чувствами. Всё это была ее, Варды, сущность. Она текла в его крови задолго до этого случая. Его уверенность поколебалась. Но когда он уже был на грани осознания, что всё это “расследование” было лишь одним из узоров нездешней, чуждой человеку Любви – в его глубинах пробудилась иная сила. Архитекторы Человека поддержали его обвинение. Его слова, наливаясь неведомой мощью, сотрясли розовый сад и края лепестков тронуло стремительное увядание.

— Вот она наша разница. Всё что я делаю – я делаю из любви, а ты – из страха. Всегда только лишь из страха! — воскликнула Варда и в голосе ее звучала бесконечная горечь и печаль.

— Ты заплатишь за это злодеяние! — Гневно крикнул майор, доставая табельное оружие. В тот момент он уже не был полицейским и в некотором роде даже не был собой. В тот миг он был Судьей. Он был Дланью чего-то очищающего мир от скверны. Отдавая себя этому, он не думал о цене, он знал, что это защитит его мир от дуновения потустороннего ужаса, излучаемого этой женщиной. И только это было важно. Тысячи голосов внутри него кричали, что только так стены его личности останутся незыблемы. То, что за ними – никогда не должно выйти на волю. И он услышал их. Потому что не мог не услышать. Потому что он был создан как тюрьма и тюремщик для Непостижимого. Он сам был темницей того, к чему взывала Варда.

— Достал оружие так стреляй! Стреляй же! — в ее глазах стояли слёзы. Подняв пистолет, он выстрелил ей в грудь. Дальше он словно со стороны смотрел, как умолкали голоса Архитекторов в его голове. Как медленно падала она на ковер. Как увяли окончательно огромные алые розы, а аромат ее духов стал почти невыносимо силен. Он видел, как из раны полилась не черная кровь, но полупрозрачная янтарная жидкость. В этот момент разум в последний раз вернулся к нему. Он вдруг понял: её аромат — это не духи. Это была она сама.

Ужасная сила внутри защитила в тот миг его личность, подкрепляя его самообман: «Нет! Это невозможно!». Но также невозможно для человека быть полем битвы сил, превышающих всякое разумение. Уже не понимая, что делает, в животном ужасе он сдёрнул с прикроватного столика скатерть со свечами и выбежал прочь. Бегом спустился по лестнице. Он не помнил, как покинул дом, как остались за спиной участки и как он оказался в ночном поле. И лишь когда дорога под ногами пропала, Гротов очнулся, поняв, что убежал от особняка достаточно далеко. Обернувшись, он увидел зарево. Пламя охватило дом, вырывалось из окон, перекинулось на крышу и пожирало ее с огромной скоростью. Вдалеке слышались крики. Он стоял и видел, как через какое-то время обрушилась крыша. Вместе с ней догорали разорванные ошметки его сознания.

*******

Утром, грязный и разодранный, почти обезумевший человек подошел к своему дому. Своему ли? Он не помнил ничего. Даже своего имени. Он видел, как зацвели высаженные у подъезда кусты шиповника. Но цвет их был черным. Человек стоял и смотрел на них, ощущая странное чувство пустоты и глухой тоски. В тот миг в его сердце в последний раз вспыхнула память о содеянном.   

Подойдя к кусту, он упал на колени и обнял его в безумной попытке удержать уже упущенный миг выбора между вечным заточением и смертельной трансформацией в нечеловеческой любви. Чёрные цветы молчали. Он рыдал, все сильнее сжимая куст. Шипы впивались в его одежду, руки, веки. Его слезы вместе с кровью и грязью катились на землю, орошая лепестки. Но алая кровь не была видна на них. Они оставались все такими же черными и надменно-молчаливыми. Слишком поздно. Человек убил чудо. Не из любви. Из страха.